— Не всего, — Евгений качнул головой. — Гноллы его уже освежевали и наполовину разделали, дикари запасливые. Пока ты на травке загорал, мы успели срезать заднюю часть и пласт со спины. Не пир, но хоть что-то. Притащили в лагерь, ночью же и на заготовки распределили.

— Дня на три хватит, если по-честному, — добавил Степан с прежней тяжестью. — На четыре, если урезать пайку и развести кашей. На сорок ртов — считай, ни о чем. Надо еще. Опять надо. И, если опираться на следы, то опять туда, где вас вчера чуть не схарчили.

Маленькую победу мы все-таки притащили домой вместе с покусанными шкурами. Совсем неплохо для дня, проведенного мной по большей части в обмороке.

— И вот еще что, — Степан помолчал. — Та ваша ракета. Из ракетницы. Я в военном деле ноль, но даже мне ясно — такой грохот вряд ли останется незамеченным. Его на километры слышно. Кто-то его точно засек. Не звери, так кто покрупнее.

— Засек, — спокойно подтвердил Евгений. — Тут к гадалке не ходи. Но есть нюанс, и он пока играет за нас, — он чуть подался вперед. — Полыхнуло весьма далеко от лагеря. Мы вчера забрели черт-те куда, гораздо дальше, чем планировали. Прямой наводки на наш забор ни у кого нет. Чтобы найти нас, надо еще прочесать кучу леса. А это время. Мы выиграли пару дней, может, и больше.

— Но мы не в безопасности, — тихо закончил я за него.

— Не в безопасности, — без особого оптимизма во взгляде кивнул военный. — У нас фора. Не более того.

Я смотрел на их лица и буквально слышал наш недавний разговор. Собственно, мы к нему тут же и вернулись.

— Значит, делаем оружие, — сказал наконец Степан, будто признавая давнее поражение в споре. — Копья. Рогатины. Луки, если осилим тетиву. Все, о чем ты, Жень, талдычил с самого начала.

— Давно пора, — без тени торжества отозвался Евгений.

— И вышку, и дозоры — теперь беремся за них всерьез, — продолжал байкер скорее себе. — Не чтобы людей занять. А чтобы ночью у забора реально кто-то стоял и пялился в этот блядский, прошу прощения, Наташа, лес.

Тут Андрей наконец отлепился от окна.

— А остальным что скажем? — глухо спросил он. — Вы серьезно собираетесь сорока перепуганным людям, в том числе детям, объявить, что в нескольких часах отсюда сидит стойбище тварей? Которых мы вчера, буквально, пригласили на ужин? Вот только в качестве угощения мы же и выступаем.

— Ни в коем случае, — отрезал Степан. — Паника прикончит нас быстрее любых гноллов. Скажем, как договаривались: дикие звери. Хищники. Крупные, опасные, ходят стаями. Чистая правда, между прочим, я ни словом не совру. Про остальное промолчим. Знаем ты, я, Женя, Арч да пацан… как его… Павел со вчерашней вылазки. И все. Точка.

Возражать против этого никто не стал. Даже Андрей с его ослиным упрямством только хмуро кивнул. Спорить тут было особо не с чем. Нам всем впервые за долгое время хватило ума вовремя согласиться.

— Лежи, поправляйся, — Степан хлопнул меня по здоровому плечу.

От дружеского жеста по телу все равно прокатилась волна боли.

— Дня два ты мне тут не работник, — добавил он. — А потом поговорим, что с твоим талантом делать. Раз он у нас, выходит, единственный козырь на всю печальную колоду.

Они с Евгением вышли из лазарета. Андрей задержался на пороге и поймал мой взгляд. Без слов он ткнул себя в грудь, а потом в мою сторону. Я молча показал ему сложенные замком ладони. Этот жест я сам подсмотрел у Патко. Друг хмыкнул и оставил нас с Наташей одних.

— Почистить тебе апельсинку? — неожиданно спросила Наталья.

— У нас есть апельсины? — удивился я.

— Парочка осталась, — подмигнула подруга.

Иногда я все же завидовал Андрею.

***

К старику я выбрался только после полудня. Наталью пришлось долго уговаривать, что прогулка меня не убьет. Палку вместо костыля раздобыл все тот же запасливый Евгений. Теперь я ковылял через лагерь, опираясь на нее и стараясь не напрягать бедро.

Лагерь жил какой-то странной, наэлектризованной жизнью. На фанерном плакате у клуба кто-то уже подновил надпись. Синим маркером там теперь кривовато значилось «День 9 — мы живы!». Под навесом мужики стругали из жердей первые корявые копья. В воздухе висел запах свежей щепы пополам с тревогой.

Встречные то и дело косились в мою сторону.

Кто-то смотрел с опаской, кто-то с откровенным любопытством. А кто-то быстро отводил глаза, будто боялся меня обидеть. Слухи в замкнутом мирке расползаются быстрее лесного пожара. Тайной четверых вчерашний «оранжевый ветер» точно не остался.

Сторожка встретила меня полумраком и густым запахом сушеных трав. Патко сидел на полу, скрестив ноги, и при моем появлении поднял голову. Его бледное морщинистое лицо осветилось знакомой детской радостью.

— Hasueraeo, Artuae! — нараспев протянул он.

В этом певучем, лишенном жесткости звуке я уже определил приветствие.

— Здравствуй, Патко, — отозвался я и осторожно опустился на циновку.