Старик нахмурился, подумал немного и нарисовал две фигурки: одну с посохом и шариками, а другую без. Безоружную он обвел кружком и сделал знак «осторожно», приложив палец к губам и покачав головой. Потом ткнул в фигурку с посохом и провел ребром ладони по горлу.

Дальше можно было не переводить. Шаман гноллов с посохом и маной — это именно та штука, от которой следовало держаться как можно дальше, а лучше и вовсе на расстоянии пушечного выстрела.

Я кивнул, показывая, что понял, и Патко на секунду прикрыл глаза, будто собирался с мыслями ну или молился своим богам, а потом снова посмотрел на меня и заговорил медленнее, тщательно подбирая слова и помогая себе жестами.

Он указал на мою татуировку, затем на свой посох, а следом — на нарисованный шаманский. Провел пальцем от моей руки к своему навершию и обратно:

- Suetia, - прохрипел он.

Затем старик обвел карандашный посох шамана, скрестил руки перед грудью и покачал головой.

- In Suetia, - добавил Патко.

“Ин”, насколько я уже знал, означало “отрицание”.

А еще в голосе у старика звучала такая убежденность, что я на мгновение забыл о языковом барьере и просто поверил тому на слово.

Ин суэтиа, так ин суэтиа. Мне-то что.

Но дальше Патко исполнил нечто совсем уж странное. Он дотянулся до кружки с остатками воды на столе, обмакнул в нее палец и аккуратно провел мокрую полосу по столешнице. Линия блестела на свету пару секунд, пока не начала подсыхать с краев. Старик обвел ее пальцем и сказал «анагрим», затем дождался, пока та высохнет целиком, ткнул в сухое место и произнес наши имена. После чего нарисовал на бумаге травинку, солнце и что-то похожее на каплю. Затем указал уже только на себя и сказал простое “мало”.

Меня прошиб холодный пот. Если я все правильно понял, а я очень надеялся, что как раз не ошибся, то Патко только что объяснил мне простую вещь: мана постепенно восстанавливалась. Примерно так же, как утром появлялась роса. Я задрал рукав и посмотрел на татуировку. “Мана: 4”. Хотя еще прошлым утром было 1(4).

— А как... — Я развел руками, потом провел ладонью снизу вверх, будто наливал воздух в воображаемый стакан. — Как вернуть? Анагрим — больше?

Патко поджал губы и побарабанил пальцами по колену — привычный, на сколько я уже понял, жест нетерпения для Патко. Он явно знал ответ, вот только не мог выразить словами. Потом старик кивнул на окно, за которым темнел лес, и произнес «элоа» — дерево. Следом — «тиеса» — вода. Потом — «касиэ» — камень. А в конце обвел рукой все вокруг и произнес:

— Суэтиа.

Связь.

Выходило, что мана жила повсюду. Вот только чтобы ее восполнить, нужно было научиться подсоединяться ко всему этому разом. Почти как к домашнему роутеру, но это уж совсем дурацкие шутки.

Правда, за одним исключением.

Старик снова указал на себя и снова произнес: “мало”.

Я нахмурился.

Патко заприметил мое замешательство, и лицо у него скривилось от досады. Старик провел ладонью по лбу, выдохнул и, уставившись в потолок, откинулся на спинку стула, будто в десятый раз пытался объяснить пятилетнему ребенку, почему дважды два — четыре, а не «потому что так мама сказала». Потом собрался, наклонился ко мне, взял мою руку — ту самую, с татуировкой, — положил ее ладонью на стол, накрыл своей и легонько сжал.

— Суэтиа, — тихо проговорил он. — Ар-ту-аэ. Суэтиа.

Соединяйся, чувствуй связь, не забудь продлить оплату безлимитного пакета интернет.

Примерно так я это истолковал, хотя с тем же успехом он мог говорить мне «у тебя холодные руки» или «не клади локти на стол». Но что-то в его голосе, во взгляде и в том, как он сжимал мою ладонь, подсказывало, что я на верной тропе, пусть и бреду по ней со скоростью сонной черепахи.

Мы просидели еще час, перебирая слова и рисунки, пока за окном не начало смеркаться. К концу занятия Патко заметно осунулся: плечо давало о себе знать все сильнее, и он все чаще морщился, хотя ни разу не попросил меня сделать перерыв. Когда я поднялся уходить, старик поймал меня за рукав и медленно, разборчиво, будто репетировал фразу про себя весь день, выговорил:

— Ар-ту-аэ. Увооан. Суэтиа. Тоэна.

Арчи, воздух, связь, искра.

Потом старик отпустил мой рукав, откинулся на кровать и закрыл глаза, а я вышел на крыльцо. Подставил лицо прохладному вечернему воздуху, пропахшему хвоей и дымом костра, на котором женщины варили кашу из последних остатков крупы.

Я постоял немного, глядя на кроны деревьев за забором. В голове крутилось слишком многое, но я отмахнулся от всего, кроме одного — шамана с посохом в нескольких часах отсюда.

Остальное подождет до завтра. И ловушки, которые наутро пойдет ставить Евгений. И тушенка, которой оставалось на пару дней. И Патко, засыпавший где-то за моей спиной с больным плечом и угасавшим посохом. И моя собственная мана, непонятно каким образом то утекавшая, то прибавлявшаяся.