— Копье на стене всяко лучше, чем голые руки и… оптимизм, — отрезал Евгений, явно вместо “оптимизм” собираясь сказать что-то другое. — Я не предлагаю идти на гноллов войной. Все, о чем я говорю, так это вооружиться на случай, если они придут сами. Поставим дежурных с хоть каким-то оружием на вышку. Сделаем запас дротиков. Заточим колья и вкопаем перед забором. Это элементарная оборона, и будь мы сейчас на Земле, любой кадровый военный сказал бы тебе то же самое. Причем слово в слово.

— Так мы не на Земле, — пробасил Степан тоном, не терпящим возражений. — Ты сам сейчас это признал. Мы не знаем этих тварей, не знаем их повадок, не знаем, чего они боятся, а что им как красная тряпка для быка. Может, вкопанные колья в их башках — прямой сигнал к атаке? Откуда нам знать? А что если, они оружие воспринимают как вызов на драку?

— Может, да, а может, и нет, — Евгений качнул головой, и в его голосе прорезалось глухое раздражение. — Старик, эдак мы можем гадать до второго пришествия. Я тридцать лет прослужил и за эти тридцать лет усвоил одно простое правило: лучше быть готовым и обосравшимся от страха, чем неготовым и дохлым, но все равно - обосравшимся. Страх со временем проходит, а смерть, штука до боли перманентная.

— А если твоя подготовка как раз и спровоцирует нападение, то ты получишь и страх, и смерть, и гору трупов на своей совести в придачу, — Андрей скрестил руки, невольно скопировав позу Евгения, и в любой другой обстановке это выглядело бы смешно, вот только сейчас всем было как-то не до смеха.

— На моей совести будут трупы, если я ничего сейчас не сделаю, — Евгений отлепился от стены и шагнул к столу. — Я пусть и бывший, но офицер, Андрей. Меня учили защищать людей еще до момента, как твои родители легли в постель тебя же и заделать. И я не собираюсь сидеть за забором и ждать, пока нас перережут, только потому, что кому-то страшно расстроить бухгалтера из третьего домика.

— Может, перестанешь строить из себя единственного взрослого в комнате? — Степан тяжело поднялся на ноги, и они с Евгением оказались лицом к лицу. Два упрямых мужика, абсолютно уверенных в собственной правоте. — Я двадцать лет работаю с людьми. С живыми, напуганными, растерянными людьми. И я тебя уверяю: дашь им копья и половина возьмет эти самые копья и побежит друг на друга, а не на гноллов. Потому что страх делает людей опасными, Евгений. Для себя же самих, в первую очередь, опасными .

— И что ты предлагаешь? — спросил я, потому что спор начинал ходить по кругу, конца которого не намечалось.

Степан сел обратно и несколько секунд молча постукивал костяшками пальцев по столу.

— Вооружить только дежурных, — наконец выдал он. — Тех, кто на вышке и у ворот. Человек пять, самых крепких. Остальным про стойбище гноллов ни слова. Скажем, что оружие нужно на случай диких зверей. Медведей там, волков, да кого угодно. Это люди поймут и примут. А вот массовое вооружение, колья перед забором и паника… Парни - это без меня.

Евгений прищурился, что-то мысленно взвешивая. Я видел, как в нем идет внутренний торг между военной наукой и житейским здравым смыслом. Андрей, судя по насупленному лицу, хотел возразить и против такого расклада, но высказаться так и не успел.

Дверь без стука распахнулась, и на пороге возникла Марфа — та самая девушка с кольцом в носу, которая спорила со Степаном на первом собрании.

— Извиняйте, что без стука, но тут уже не до приличий, — она одернула одежду и обвела нас цепким взглядом. — На кухне беда, мальчики. Серьезная. Пойдемте, сами посмотрите.

Спор оборвался на полуслове, и мы переглянулись — копья и гноллы так и остались в домике Степана, а мы уже потянулись за Марфой к выходу.

Снаружи стоял ясный, прохладный денек.

За последние сутки лагерь слегка ожил, и это чувствовалось даже в том, как он звучал. От корпусов разносился самый настоящий смех, а не натянутое хихиканье, которым последние дни прикрывали расшатанные нервы.

Колодец, дорытый вчера до водоносного слоя, уже давал мутноватую, но вполне годную (после фильтрации, благо фильтры не электрические и вполне сносно работали)для питья воду, и одно это сняло с “плеч” лагеря громадный камень.

А еще Жека пошел на поправку.

Отвар Патко подействовал в первую же ночь. К утру температура раненного спала, чернота на руке перестала расползаться и даже начала бледнеть по краям. Сам же Жека впервые за двое суток пришел в сознание и попросил есть. Павел, услышав его голос, ушел за угол лазарета и минут пять стоял там, прижавшись лбом к бревенчатой стене. Его никто не трогал.

Бывают такие моменты, на которых лучше просто отвернуться и сделать вид, что ты ничего не видел. Знаете, как в любом нормальном сериале, где на подобном месте обычно включают тихую мелодию.

Новость про Жеку пролетела по лагерю быстрее, чем Наталья успела дойти от лазарета до здания клуба.

Люди начали улыбаться друг другу. Не через силу, а будто и впрямь встрече рады. На стене кухонного корпуса кто-то даже приклеил жвачкой вырванный из блокнота лист. Синим маркером, вкривь и с нажимом, там было выведено «День 7 — мы живы!». Никто его пока не сорвал.

Мы с Андреем и Натальей немного посмеялись. Примерно такой же плакат Андрюха как-то раз в детском лагере повесил на третьей смене, и уже на завтра в столовой недосчитывались чьей-нибудь тушенки.