Я с удивлением смотрел на своего обычно всегда спокойного и рассудительного друга. Смотрел и понимал, что тому страшно. Так же страшно, как и мне самому. Вот только эмоции Андрея, как, возможно, и остальных на турбазе, ограничивались опоясавшим их ужасом. У них не оказалось того спасательного круга, который позволял мне не погружаться в пучину тревожных мыслей.

Что это был за круг?

Тогда я еще не понимал — не мог сформулировать точно, в чем разница, но чувствовал, что она есть.

— Ты смог что-то узнать у Патко? — отворачиваясь в сторону, стараясь выровнять дыхание, сменил тему Андрей.

— Ага, Андрюх, — я неопределенно помахал рукой. — Например, «ут» означает — «давать». «Уту» — «дай», как действие, а «утуа» — «дай мне». А еще ходить — «хаа». «Идти» — «хаау», а «идти назад» — «хаауэ уф». В целом, думаю, через пару недель, не без помощи жестов, я смогу с ним немного общаться.

— Пара недель… — повторил Андрей.

— Это не так уж и плохо, — пожал я плечами. — Было бы хуже, если бы Патко оказался злым колдуном, который захотел бы принести нас всех в жертву какому-нибудь кровавому богу.

Андрей побледнел так сильно, что на мгновение стал одного цвета с тем самым листом бумаги.

— Извини, — выдохнул я.

— Ничего, — снова отвернулся Андрей. — Степан говорит, странно, что этот Патко так хреново выглядит. У него просто плечо повреждено, а он будто едва ли не при смерти.

— Ты ведь сам сказал, что законы природы здесь другие, — я снова пожал плечами и невольно скосил взгляд в сторону татуировки. — Вот, посмотри. Что ты видишь?

Я протянул предплечье под нос Андрею. Тот слегка вздрогнул при виде татуировки, но взгляда не отвел.

— Символы какие-то. Чем-то на скандинавские руны похожи. Только выдуманные. Ненастоящие. Сложно сказать, — ответил Андрей и все же отвернулся в сторону. — А ты чего? Видишь что-то другое?

Я несколько мгновений боролся с желанием сказать правду. В горячке рассказа и описании того, как драконья кровь проникала внутрь моей собственной плоти, я забыл о маленьком, но очень важном нюансе. А именно — то, что вместо иностран… иномирного языка я видел родной. И, более того, он весьма услужливо пытался донести до меня информацию в доступном мне виде.

Не стал я уточнять и того, что наше с Патко общение сложилось именно благодаря непрошеному «украшению». Я ведь даже в подростковом возрасте о татуировках не думал… И, самое главное, для Патко, насколько мне казалось, выглядело странным не само наличие узора, а именно его наличие конкретно у меня.

— Да то же самое, — фыркнул я. — Хотел завернуть какую-то философскую мысль о том, что вижу вместо татуировки новые горизонты возможностей. Но не срослось. Ситуация неблагоприятная.

— Ситуация неблагоприятная, — повторил Андрей, растягивая каждую гласную.

Почему я не сказал правду? Если честно, я задавался этим вопросом на протяжении следующих недель. Каждый день порывался поделиться частичкой информации, но неизменно оставлял ее при себе. И хотел бы сказать, что в итоге нашел ответ, но, скорее, это он сам нашел меня. Или же мы встретились посередине?

В любом случае — в тот момент, на холодной крыше туристического домика, я и сам не понимал, почему поступил так, как поступил.

— Степан перенес собрание в клубе на утро, — чуть резче, чем обычно, произнес Андрей.

— Да, я помню.

И на этом разговор сам собой затух. Но чем хорош друг, если он настоящий друг, так это тем, что с ним и помолчать приятно. Так что мы сидели, вернее — я лежал, а Андрей сидел, и молчали. На душе становилось не то чтобы изрядно спокойнее, но значительно легче.

Вскоре я и сам не заметил, как уснул.

Получается действительно — не выходит из меня искреннего человека. Ведь обещал же, что спать не буду.

***

Зал постепенно наполнялся людьми. Кто-то храбрился, бодрился и даже старался шутить, но заискивающий взгляд, постоянно пребывающий в поисках чужого одобрения, выдавал тревогу. Другие, наоборот, отстранились и занимали обособленные места среди рядов выставленных скамей. Но и такие неизбежно старались сесть хоть и далеко, но все же рядом хоть с кем-нибудь.

— Бедолаги, — выдохнул Андрей.

Нетрудно было догадаться, кого мой друг имел в виду. В центре, словно подсознательно огороженные остальными невезучими «междумирными путешественниками», обнаружилась семья. Седеющий мужчина на излете четвертого десятка лет, его молодая жена лет двадцати восьми и трое детей. Два мальчика и девочка. От семи и ниже, вплоть до пяти.

Единственные дети на турбазе.

— Да уж, — поддакнул я.

Не хотел бы я оказаться ни на месте главы семейства, ни на месте его жены или детей. Трудно представить, какие слова пришлось подобрать родителям и сколько внутренних сил найти, чтобы объяснить малышам происходящее и самим при этом сохранить внешнее самообладание.

Невольно вспоминался фильм «Жизнь прекрасна», и мне категорически не хотелось погружаться в данную метафору.

— Тише, пожалуйста, тише, — Степан постучал железной ложкой по котелку.