Мы открывали подарки без него. Ужинали без него. Зажигали свечи, пели песни. Он появлялся за день до Рождества и исчезал через несколько дней после него. И, возможно, это все, что мы видели от него за всю зиму.

И она всегда говорила: "Не волнуйся, папа тоже участвует в гонках. Это его Рождество".

Сейчас я смотрю на нее, убирающую тарелки и напевающую кокетливую песенку. Ее глаза встречаются с моими, и она улыбается, мягко, понимающе. Интересно, что она видит в моих.

Она снова садится, убирая прядь волос за ухо. - Итак. Этот мальчик Томас. Он ведь самый быстрый, верно?

Я слегка подавляюсь глотком вина. - Они все быстрые.

- Но он всегда на постерах. И в твоих цитатах.

Я смотрю вниз. - Он... тот, кто выигрывает чаще всего. Так что да, плакаты. И собеседования. Это часть работы".

Мама наклоняет голову. - Он кажется... напряженным.

- Это одно слово, - говорю я, стараясь говорить непринужденно. - Сосредоточенный. Обученный работе с прессой. Но настоящий, через мгновения.

- Это редкость.

Я киваю. - Да.

Наступает пауза. Одна из тех тихих рождественских пауз, когда все сияет и ничего толком не сказано.

Я должен сказать что-то вроде: мы просто коллеги или это ничего.

Но я этого не делаю.

Потому что я скучаю по нему.

И не только по тому, как ты скучаешь по тому, с кем целовался в коридоре отеля или смеялся в гоночном фургоне.

Я скучаю по тому, как он слушает. По тому, как он не вздрагивает, когда я нажимаю. То, как он смотрит на меня, словно я не украшение.

Но все же… Я знаю, что значит быть женщиной рядом с выдающимся спортсменом.

Даже сейчас, двадцать лет спустя, я вижу это по позе моей матери. Едва заметный проблеск в ее улыбке, когда мы говорим о лыжных гонках.

Раньше она мечтала открыть собственную клинику. Теперь она мечтает о Рождестве без катания на лыжах, где соберутся все.

И я не из тех женщин, которые хотят ждать дома с горячей едой и наполовину завязанной лентой в волосах.

Ни для кого.

Даже для Томаса Керна.

У меня на коленях жужжит телефон.

Том: “С Рождеством, Кэт. Надеюсь, твой брат не пел. Мой отец сейчас поет рождественские гимны, и это убивает меня ”.

Я улыбаюсь.

И мое сердце замирает. Так бывает всегда, когда он пишет.

Черт возьми.

Потому что я знаю лучше.

Я знаю, что лучше не влюбляться в кого-то вроде него.

Но сердца... не всегда слушаются указаний разума.

Я печатаю в ответ:

Я: “Счастливого Рождества. Не оскорбляйте колядующих. Некоторые из нас традиционалисты”.

Три точки. Потом ничего.

Я закрываю телефон. Кладу его на колени.

Мама снова наполняет бокалы вином и зажигает последнюю свечу.

И где-то между ностальгией, логикой и тоской я сижу неподвижно.

Наполовину светящийся.

Наполовину готовлюсь к ожогу.

***

Kitzbühel, Austria, December 24

Kitzbühel, Austria, December 24

Томас

Мама протягивает мне имбирное печенье в форме лыжного ботинка.

- Это не по правилам, - бормочу я, осматривая работу по нанесению глазури. - На нем не хватает пряжки.

Она фыркает. - Ты тоже не по правилам.

Елка горит у камина — крошечные белые огоньки, свечей, слава богу, нет. Спереди и посередине висит бумажное украшение в виде снежинки, которое я сделала, когда мне было пять лет. Очевидно, ни у кого не хватает духу выбросить это.

Отец откидывается на спинку стула, взбалтывая чай, как виски. На столе лежит открытый фотоальбом с восковыми пятнами. Он устраивал это каждое Рождество с тех пор, как я дебютировал в Кубке Европы. Прямо сейчас на нем можно увидеть меня в возрасте двух лет, без рубашки, покрытую хлопьями воска, держащую скребок вверх ногами, как волшебную палочку.

"Я пытался научить тебя пораньше", - говорит он с грубоватым весельем.

- Ага. Наверное, поэтому я до сих пор ни черта не понимаю в лыжных технологиях.

Мама смеется. "И слава Богу, что у меня есть Роман".

"Роман - гений", - соглашается папа. - Он мог бы заставить мусорное ведро скользить, если бы ты вежливо попросил.

- Я действительно вежливо прошу, - говорю я. - Обычно с пивом в руке и вопросом, который я уже забыл.

- Все еще не знаешь углы наклона? спрашивает он, не поднимая глаз.

- Я знаю, что они острые.

- Ты всегда так говоришь, - вмешивается моя мать.

Я ухмыляюсь. Это наш ритм. Под ним сухо, отражающе, тепло. Никто не плачет. Никто не спрашивает, как ты себя чувствуешь. Если бы кто-нибудь это сделал, я бы, наверное, подавился своим пивом.

Папа закрывает фотоальбом. - Знаешь, тебе повезло. Большинству парней не достается такого специалиста по воскам, как Роман.

- Я знаю.

И я верю. Я просто никогда много не говорю об этом.

После ужина я выхожу на улицу. Снег мягкий, свежий. Тихо.