Зажатая между тем, что считаю его торсом, и хвостом, я моргаю, смахивая слёзы с глаз, лихорадочно упираясь руками, пытаясь оттолкнуться и отодвинуться от него.

— Отпусти меня! Отпусти меня! — «что он такое?!».

— Пожалуйста, мне нужна твоя помощь, — его голос мягче, чем прежде, внезапно тёмный и роскошный, и это выбивает меня из колеи. — Я не собираюсь причинять тебе вред. Думаю, мы оба… в замешательстве из-за того, что я здесь.

— Тогда убери свою большую склизкую рыбохвостую штуку и отпусти меня! — потому что то, что держит меня, мокрое и шелковистое, его тело гладкое, скользкое и бархатное подо мной. Слёзы из моих глаз капают на него, на мои руки, добавляя ещё больше влаги, и я соскальзываю, пытаясь оттолкнуться.

Он издаёт хриплый стон, когда я приземляюсь на что-то твёрдое и выпирающее.

Хвост отпускает меня, и я, рванувшись назад на руках, отползаю прочь. Отодвигаясь от него как можно дальше, клянусь, вижу ухмылку на его лице, прежде чем глаза снова захлёстывают слёзы.

— Ты свободна. Теперь, раз я дал тебе то, чего ты хотела, ты должна дать мне то, чего хочу я, взамен.

— И что это? Я на это не соглашалась, — выпаливаю я, не подумав, испуганная и до глубины души жалея, что написала маме, будто мне не нужна её помощь с уборкой дома. Я здесь одна, пока не найду способ выбраться из остатков круга призыва. — И вообще, ты умираешь, а я в ловушке, как я вообще могу тебе помочь?

— Вот именно, я умира-а-а-аю.

Потирая саднящие глаза, я пытаюсь ещё раз на него взглянуть — без толку. Раздражённая, я провожу зубами по нижней губе и втягиваю её.

— Мне всё равно. Если я тебе помогу, что получу я, раз уж мы про обмен? Свободу?

— Вот уже лучше. Ты начинаешь понимать, маленькая ведьма. Мне это нравится. Мне нравишься ты. Всё всегда должно быть обменом. Так веселее, по-моему. Согласна?

— Мне всё равно, — огрызаюсь я.

— Да неужели?

Я пялюсь на него, поражённая тем, как спокойно он к этому относится, особенно если он — то, кто я думаю. Он так же заперт, как и я, если я действительно его призвала.

— Мне не обязательно иметь мнение обо всём. Я хочу выбраться из этого круга, а ты — из дома и из моей жизни, вот чего я хочу. И чтобы всего этого никогда не было! — теперь, когда я знаю, что его длинная нижняя тёмная половина — это хвост, я ловлю проблески его больших плавников и узнаю их, несмотря на размытость. И при упоминании водяных сигилов…

— И это всё? Уверен, ты можешь придумать что-то получше.

Брови хмурятся, вода ручьями течёт по лицу.

— Что угодно?

— Что угодно, — соглашается он.

Я отворачиваюсь и думаю минуту, прежде чем ответить.

— Ровно то же самое, чего я хотела раньше, — только теперь я говорю это с той убеждённостью, которой мне не хватало в первый раз.

Он выжидает мгновение, прежде чем ответить.

— Клянусь, ты собиралась сказать что-то другое, — он кашляет.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, одним глазом следя за расплывчатой массой его нижней половины, когда он шевелится напротив меня, не зная, стоит ли мне быть более настороженной… или менее. — Ты, правда, собираешься умереть?

Не знаю, что хуже: он живой и здесь или труп, который нужно будет куда-то деть.

— Мне нужна вода, и без неё я, в конце концов, погибну в этом мире, — голос у него слабый и сорванный. Он глубже любого мужского голоса, который я когда-либо слышала, хотя под шероховатостью чувствуется будто бы дразнящие нотки. — Дай мне воды, пожалуйста, до того как это случится. Моему роду нужен постоянный доступ к воде. Это больно, — хнычет он. — Без неё я тебе бесполезен.

— Я не могу выйти, ты же знаешь, — я поворачиваюсь, щурясь в сторону ванной, прикидывая. — Я могла бы попробовать с разбега…

— Твои слёзы, твоя мокрая футболка — этого будет достаточно. Быстро! Пока я не иссох.

Я уже почти собираюсь сорвать футболку и швырнуть влажную ткань в сторону его раздражающей, расплывчатой рожи — лишь бы он заткнулся, — но останавливаю себя. Я умнее.

— А ты вообще кто? Русалка? — если я правильно понимаю его хвост, он длинный, гораздо длиннее, чем я ожидала бы у русалки.

И чёрный. Очень чёрный.

— Ты спрашиваешь меня об этом сейчас? Прямо перед тем, как я умру? Бессердечно.

— Ты не похож на русалку.

— Потому что я не русалка. Моя сестра не любит конкуренцию. Увы, и я тоже, и я бы предпочёл умереть, лишь бы не видеть её снова…

Я хмурюсь.

— Та-а-ак, значит, этот круг — настоящий демонический круг призыва, да? — я замираю, когда до меня доходит, что, произнеся это вслух, я придала вопросу оттенок… надежды.

Надежды.

Какую надежду может принести демон? Потустороннюю? Я всерьёз это рассматриваю?

«Чёрт возьми».

Мои родители бы гордились.

— Неважно, что я, если я мёртв.

Я кладу голову на колени, устав от того, как вода уходит из меня. Её так много. Я чувствую, как с каждой минутой становлюсь всё слабее и всё более уставшей.