— У тебя интервью с ESPN в одиннадцать и со Sports Illustrated в одиннадцать тридцать. ESPN Kids тоже запросили окно, но посмотрим, как быстро ты закончишь со Sports Illustrated, — Ханна заглядывает в свои заметки, почти не глядя на меня, затем что-то печатает в телефоне.

Из хозяйской ложи я смотрю на бейсбольное поле — место, которое владело моей жизнью последние сорок лет, и вздыхаю. Я скучаю по Лив. Ханна хорошо делает свою работу, но она не моя жена, а значит, по умолчанию она мне не нравится.

— Чего хочет Sports Illustrated?

Телефон все еще в руке. Я вижу, как Эйден снова добавляет меня в чат, и тут же выхожу. Уголки губ дергаются в улыбке. Как бы я ни делал вид, что ребята меня изводят, без своих братьев я бы пропал.

— Тебя выбрали на звание самого популярного холостяка в бейсболе. Хотела бы сказать, что в хоккее между твоими братьями была борьба, но Брукс победил с разгромным счетом, — она хихикает. — Наверное, дело в рекламной кампании с нижним бельем. Этот парень умеет носить тесные трусы.

Я надеваю привычную хмурость, к которой мой персонал давно привык. На работе со мной не шутят. Ну, никто, кроме Лив. Ханна — не Лив. Я что, размяк? Сотрудники думают, что я хочу смеяться вместе с ними? Я сжимаю шею и сдерживаю ругательство.

— Я не холостяк.

Лицо Ханны вытягивается.

— Формально — нет… но теперь, когда прессе известно, что брак был ошибкой… Ну, что происходило в Вегасе…

— Я бы не советовал заканчивать это предложение. Ничто в моей свадьбе не было ошибкой. Ничто в моем браке не было ошибкой. Я прекрасно понимал, что делаю. Пусть моя жена расставит все точки над и, если захочет. Если она захочет развода, я дам его и возьму вину на себя. Но я не чертова голова скота, чтобы выставлять меня на аукцион на следующей неделе. Поставь ESPN Kids на одиннадцать. С ESPN встречусь после. А на Sports Illustrated отправь Дамиано.

Она бледнеет.

— У него самый отвратительный характер в бейсболе.

Прижимая большой и указательный палец к переносице, я качаю головой.

— Он не хуже меня.

— Но вы… — она проводит рукой сверху вниз, — Лэнгфилд. Бейсбольная аристократия. Все терпят ваш характер, потому что, уважают, вы — это вы.

Я смеюсь. По-настоящему. Она не пытается подлизаться, и на фоне всего хаоса это освежает. Лив хорошо ее натаскала.

Без подслащивания. Без поглаживания моего эго рассказами о том, что я выгодная партия или что на самом деле я хороший, если узнать поближе. По сути, она сказала, что я богат, и именно поэтому всем нужен. Отлично сыграно. И, по правде говоря, она права. Для всех, кроме одной женщины, которая действительно имеет значение. Ей плевать на мой банковский счет, пентхаус и на то, какими дорогими подарками я мог бы осыпать ее. Она выбирает жить в старом доме, который трещит по швам, потому что там ее семье лучше всего.

Справедливости ради, он уже не так разваливается, как раньше, — я об этом позаботился. Чертовая Медуза с ее маниакальной потребностью все контролировать. Если бы я не усугубил ситуацию в том доме, там до сих пор был бы полный кошмар. Идеала нет, но хотя бы она позволила мне сделать необходимое, чтобы дом стал безопасным.

Правда, у Дилан до сих пор нет стен, и это меня по-настоящему тревожит. Я тру грудь, где ноет боль. Черт. Кажется, я скучаю по всем. Даже по чертовым Диппи-Ду и Медузе.

Ладно, по Медузе я не скучаю. Но скучаю по вечерним разговорам с близнецами о фондовом рынке. На следующей неделе я собирался познакомить их со своим финансовым консультантом. Они твердят, что я упускаю высокодоходные инвестиции, вот я и решил, что человек, которому я плачу сотни тысяч долларов, сам им ответит.

Ханна опускает подбородок и листает телефон. Вдруг загорается и ахает:

— А как насчет Кортни Миллера? Миллиардер-вундеркинд, нью-йоркская знать, лучший кэтчер в МЛБ и наше новое приобретение.

Я смотрю на нее исподлобья.

— Нет. На него у меня другие планы.

Она вздыхает, плечи опускаются.

— Значит, Дамиано, — говорит она и тащится из хозяйской ложи на поиски моего угрюмого питчера. Я ни секунды не сомневаюсь, что он сведет с ума и ее, и Sports Illustrated.

От этого я улыбаюсь.

Через мгновение в дверях появляется отец. Не здороваясь, я направляюсь к бару. Для этого разговора нам понадобится виски.

— Значит, это правда? — бормочет он. — Все было понарошку?

Стиснув зубы, я смотрю в потолок, сдерживая злость. Именно отец втянул меня в эту чертову историю.

— Это было по-настоящему, пап. Она это знает так же, как и я.

— Но не всегда, — сухо замечает он. Этот человек раздражающе проницателен.

Я снова тру грудь. Сказать, что это было не по-настоящему, — значит солгать. Для меня это всегда было настоящим. В чувствах к Лив никогда не было фальши.

— Может, для нее — нет.

Он подходит чуть ближе, засовывает руки в карманы и продолжает давить: