Мы смотрим друг на друга с идиотскими улыбками, и мне нечем дышать. Беккет Лэнгфилд только что назвал меня прекрасной. Я даже не позволяю себе задумываться о том, как он все время говорит «жена».

— Ты не любишь детей, значит, этот брак обречен, — поддразниваю я, лишь отчасти шутя.

— Я не не люблю детей. Я просто не хочу своих. Это две разные вещи.

— Верно. — Тут я готова с ним согласиться. — Так почему ты не хочешь своих?

Нам приносят еду, и мы ненадолго замолкаем, разрезая стейки.

— У меня почти нет свободного времени. Ты и так это знаешь. Когда я был ребенком, мой отец управлял сразу двумя командами, так что времени на детей у него почти не было. Мне повезло, что я делю нагрузку с Гэвином, хотя мы рассматриваем покупку баскетбольной команды, а это добавит работы нам обоим.

Это не новость — я участвовала в подготовке вместе с Беккетом и Престоном.

— В детстве все время, что я проводил с отцом, приходилось на спортивные события или семейные отпуска. Его никогда не было рядом, и я говорю это не преувеличивая. Каждый вечер — какое-то мероприятие, и как минимум в половине случаев мама шла с ним.

Я откусываю кусок стейка, чувствуя, как опускается сердце. Я прекрасно понимаю, к чему он ведет.

— Не пойми неправильно, он нас любит. В этом я никогда не сомневался. Он был хорошим отцом, но половину детства я воспитывал младших братьев и сестер. Да, у нас были няни, но настоящее внимание? То, которое дают близкие, — Гэвин и я должны были брать это на себя. Если бы у меня были дети… — он качает головой и долго смотрит в тарелку. — Я не хочу так с ними поступить. Я люблю свою работу и боюсь, что не справлюсь с балансом, так что… — он пожимает плечами и делает глоток вина.

У меня ноет сердце за маленького Беккета.

— Я понимаю.

Он поднимает голову, удивленно вскинув брови.

— Правда? Но у тебя трое детей и работа на полную ставку.

Я улыбаюсь.

— И иногда мне кажется, что я тону. — Похоже, я выпила слишком много вина. Это уже второй раз за вечер, когда я признаюсь в этом своему начальнику. — С работой я справляюсь, — добавляю я, вдруг почувствовав легкую защитную реакцию.

Его кадык дергается, челюсть напрягается.

— Лив, ты великолепно работаешь и ты отличная мама.

— И каким-то образом мне удается быть и тем и другим, — поддразниваю я.

Он улыбается.

— Никто никогда не говорил, что ты не исключительная, Оливия Лэнгфилд.

Но недостаточно исключительная, чтобы сохранить эту фамилию по-настоящему. Хорошее напоминание. Потому что, как бы ни не сходила с моего лица эта глупая улыбка, мужчина напротив только что ясно дал понять, почему «понарошку» — это все, чем мы когда-либо будем.



— Не могу поверить, что ты привел его, — бурчу я Бруксу, топая по ступеням таунхауса, который на ближайшие месяцы станет моим домом.

Гэвин запрыгивает на крыльцо и ухмыляется.

— Ни за что бы это не пропустил.

Брукс проводит руками по своим длинным каштановым волосам. На концах они слегка вьются — женщины от этого сходят с ума. На матчах он собирает их в крошечный, чертовски аккуратный пучок. Я бы изводил его насмешками без конца, если бы не боялся сглазить себя и не начать лысеть. Пока мне везет. Мне за сорок, а волосы все еще темные и густые.

— Ты ведь сейчас думаешь о своих волосах, да? — поддевает Гэвин.

Черт, бесит, как хорошо он меня знает.

Брукс тяжело вздыхает, когда я бросаю на него злой взгляд.

— Технически он мой босс. И что мне оставалось делать?

— И что тут происходит? — спрашивает женщина из дома. Я не сразу понимаю, кому принадлежит голос.

— Просто смотрю, как мужчины спорят из-за волос Босса.

Я усмехаюсь и прозвищу, и голосу. Это Хаклберри. Парнишка что надо.

— Он только что назвал тебя Боссом? — беззвучно выговаривает Гэвин.

Дверь распахивается, и в темном проеме появляется очень злая Медуза. Почему они никогда не включают свет, когда открывают дверь?

— Вас тут еще больше. Прекрасно.

Я не утверждаю, что мы с братьями — самые горячие мужчины на земле, но в Бостоне мы точно в десятке. За эти годы мы по очереди носили титул самого желанного брата Лэнгфилда, и сейчас он у Брукса.

Даже в тридцать у него все еще это детское лицо, которое невозможно ненавидеть. Его физиономия красуется на билбордах по всему городу — он же примерный мальчик хоккея. Никогда не ругается, никогда не делает глупостей, всегда улыбается репортерам и вежливо отвечает на вопросы. Со мной кто угодно может быть хамом, но Брукс… будто его ДНК меняет людей вокруг и заставляет их вести себя прилично. Кроме Делии, похоже. Если он не впечатлил ее, нам остальным и надеяться не на что.

Да что с этой женщиной не так?

— Медуза, — рычу я, — это мои братья, Гэвин и Брукс. Они пришли помочь мне с переездом.