В его голосе появляется тепло, и, как бы я ни старалась сопротивляться, на губах появляется мягкая улыбка. Я подношу бокал к губам, чтобы ее скрыть.

— Спасибо, мистер… — я глубоко вдыхаю. — Спасибо, Беккет. Я это ценю. Мы разберемся с твоей ситуацией. Ты хороший человек. Тебе не нужно жениться ради репутации, — я тихо смеюсь. — И уж точно не на матери-одиночке с разваленной жизнью.

Он опирается локтем на стойку и поворачивается ко мне всем телом.

— У тебя разваленная жизнь?

Я фыркаю и качаю головой.

— Я не хочу об этом говорить.

Готовая свернуть разговор, я снова тянусь к бокалу — и обнаруживаю, что он пуст.

Беккет снова машет бармену. Тот наполняет мой бокал, а Беккет просит оставить бутылку и принести второй. Он наливает себе и чокается со мной.

— За то, чтобы не говорить об этом, — говорит он с приподнятыми уголками губ, которые почти можно принять за улыбку.

Он делает медленный глоток. Когда ставит бокал и проводит языком по нижней губе, жар поднимается у меня в груди.

У Беккета Лэнгфилда красивый язык.

И длинный.

У людей вообще бывают красивые языки? Наверное, нет. Но у него — конечно. У Беккета все красивое. Даже эти чертовы руки. Когда он сжимает ладонь, лежащую на бедре, у меня из горла вырывается тихий всхлип.

Черт.

Я украдкой смотрю вверх, надеясь, что он не услышал, но, разумеется, его взгляд прикован к моим губам, будто он пытается понять, откуда донесся звук. Одного этого взгляда достаточно, чтобы внутри вспыхнуло пламя. И вдруг все здесь становится настоящим пеклом. Я дергаю топ, надеясь хоть немного остыть, но лишь привлекаю его внимание. Теперь его глаза загораются, когда он смотрит на мою грудь.

О боже. Кажется, я тоже пьяна.

А если есть что-то, чего точно не стоит делать, так это напиваться в Вегасе с горячим начальником. Никогда не знаешь, чем это закончится…

Теплая ладонь скользит по моей спине, и я стону.

— Не сейчас, Винни.

Она вечно пробирается ко мне в кровать, а ночью от нее такой жар, будто рядом адское пекло.

Я скидываю простыню, наслаждаясь прохладой, и приоткрываю один глаз. На большее меня не хватает — ощущение такое, будто на голове сидит слон весом в тысячу килограмм. Желудок подкатывает, когда солнце бьет прямо в лицо, и я тут же зажмуриваюсь.

— Почему? — ною я. — Почему здесь так светло?

У нас в доме крошечные окна. Как вообще сюда может пробиваться такой свет?

— Выключи свет.

Наверняка Винни включила его посреди ночи, когда снова прокралась ко мне.

Услышав низкое рычание у самого уха, я распахиваю глаза и в панике отползаю к краю матраса. Сердце колотится, включается режим «бей или беги»… и вот тогда я это вижу.

Рядом со мной — во всей своей голой красе — задница.

Ладно, не просто задница. К ней, очевидно, прилагается целое тело, но я вижу только ее. Очень упругую. Очень круглую. И абсолютно голую задницу. Мои глаза отказываются смотреть куда-то еще.

И она почему-то блестящая. Ни волоска. Дорогая, должно быть, задница.

Прекрати пялиться на задницу незнакомца, приказываю я глазам, но они не слушаются.

Я хватаю простыню, обматываю вокруг своего тоже совершенно голого тела и начинаю считать.

Глубокий вдох — два, три, четыре.

Выдох — два, три, четыре.

Вдох — два…

Черт возьми. Я голая в постели с незнакомцем.

Вдох — два, три…

Он стонет и переворачивается, сминая подушку под головой, и в этот момент я наконец понимаю, кому принадлежит эта задница.

Беккету Лэнгфилду.

То есть Беккет Лэнгфилд лежит рядом со мной в постели. Голый.

И я — голая.

Мы оба голые. В одной постели.

О боже.

Все еще закутавшись в простыню, я спрыгиваю с кровати, желудок сжимается. Озираясь в поисках одежды, хватаю первое, что попадается под руку, и мчусь в ванную.

Тихонько закрыв дверь, я прислоняюсь к ней и, задыхаясь, шепчу:

— О боже. Кажется, я переспала со своим начальником.

Я сползаю на пол, зажмуриваюсь и хлопаю ладонью по лицу.

Черт. Что произошло вчера? Как я оказалась в его гостиничном номере? И почему без одежды?

Почему мы оба без одежды?

— Думай, Лив! — шиплю я.

Я провожу руками по лицу и вздрагиваю, когда по щеке скользит холодный металл. Что за…

Я вытягиваю левую руку и смотрю на нее. На пальце — самый большой бриллиант, который я когда-либо видела. Легкие судорожно сжимаются, становится трудно дышать, и меня накрывает ужас.

— О боже. Кажется, я вышла замуж за своего начальника.



— То есть ты просто оставила его там? — спрашивает Дилан, хлопнув ладонью по лбу и явно пряча за ней широченную улыбку. — Совсем голого? Ты вообще проверила, есть ли у него тоже кольцо?

— Я рада, что мой семейный статус тебя так веселит, — бормочу я, зарываясь под одеяло еще глубже.