Мы с Пенелопой не афишировали отношения. Пришлось пожертвовать кучей времени, которое с удовольствием проводили бы с Хейзел у всех на виду. Если мы и выбирались куда-то, то исключительно всей бандой. По правде говоря, шпионские игры мне уже поперек горла стоят, но мы шли на это ради Рипли. Не хотелось подставлять его: каково менеджеру, если все вокруг судачат, будто один из его игроков крутит роман с дочерью? Вот только сезон окончен, Уитакер во мне не заинтересован, так что теперь совершенно наплевать.

— Деккер, — окликает Джордан.

— Началось, — бормочу я себе под нос.

— В нынешнем сезоне вокруг ситуации с вашим контрактом в «Кольтс» ходило немало слухов. Не думаете, что виной всему смазанный старт?

Я подаюсь вперед к микрофону.

— Не берусь гадать, что там на уме у руководства. А жаль, иначе я, глядишь, попытался бы им угодить.

Среди журналистов раздается пара смешков, и Джордан садится на место. Слава богу.

Мы отбиваемся еще от нескольких вопросов о конкретных игровых моментах и о том, не они ли предрешили проигрыш. Истону пеняют на ошибку в пятом иннинге, когда неловко обработал мяч.

— Да вы издеваетесь! За такой финт мне «Золотую Перчатку» дать должны! — Истон качает головой и глубже откидывается на спинку стула.

Поднимается другой репортер.

— Хейс, ходят слухи, что в этом году вы номинированы на «Золотую Перчатку». Для вас она станет первой. Каковы ощущения?

Хейс придвигается к микрофону.

— Было бы здорово. У меня есть полноценная жизнь за пределами бейсбольного поля, которой очень дорожу, но получить признание, разумеется, приятно. Даже на столь позднем этапе карьеры.

По залу прокатывается легкий смешок.

Джордан снова поднимает руку, и у меня вырывается глухой стон, едва она произносит:

— Следующий вопрос к Деккеру.

— Кто бы сомневался, — отзываюсь я.

Присутствующие дружно усмехаются: все прекрасно знают ее привычку выбирать кого-то мишенью для допроса с пристрастием.

— Считаете ли вы, что контракт не продлевают из-за вашего романа с дочерью главного менеджера? — она застывает с самодовольным видом, предвкушая ответ.

В зале повисает мертвая тишина.

Я кошусь на Рипли, однако его лицо не выражает абсолютно ничего.

Ну, поехали. Признай я сейчас отношения – и можно навсегда распрощаться с мыслями о Чикаго. Но открестись от них – значит полностью обесценить все то, что значат в моей жизни Пенелопа и Хейзел. Я ни за что и ни ради чего ими не поступлюсь, уж точно не ради новой команды. Скорее завяжу со спортом, чем позволю работе ударить по ним или заставить сомневаться в собственной значимости.

Я придвигаю микрофон поближе.

— Что ж, копать вы определенно умеете.

Хейс рядом едва заметно шевелится. Движение совсем крошечное – уловить его под силу лишь тому, кто знает Хейса как облупленного.

— Поскольку ситуация с контрактом никак не связана с моими результатами в нынешнем сезоне – и любой, кто следил за играми, спорить не станет, – данный вопрос касается исключительно меня и клуба. На этом и остановимся, — я выдерживаю паузу. — Что же до Пенелопы...

Кажется, в этот миг репортеры разом вытягиваются в струнку на своих стульях, поднося диктофоны поближе.

— Да, мы вместе.

Вспышки камер тут же начинают слепить глаза, а затворы неистово щелкают. Я же продолжаю: почему бы, собственно, и нет?

— Не стану вдаваться в подробности, когда и как все началось, поскольку дело касается исключительно нас двоих. Но вот что скажу, — я смотрю в упор на репортершу, — намеки на то, будто роман с дочерью главного менеджера как-то влияет на продление контракта, выдают лишь ваше стремление видеть во всем только худшее. Пенелопа Рипли – профессионал до мозга костей, и работать с ней бок о бок огромная честь. Она ни разу, ни единого разу не воспользовалась родством с отцом или положением в клубе ради чего-то, кроме безупречного выполнения своих обязанностей. И мысль о том, будто в ситуации с контрактом виновата Пенелопа, не просто в корне неверна, она оскорбительна.

Журналистка открывает рот, собираясь возразить, однако я еще не закончил.

— И к слову: если кто-то в руководстве клуба принимал решение по моему контракту, оглядываясь на личную жизнь, а не на результаты на поле в нынешнем сезоне, то подобный шаг говорит куда больше о них самих, нежели обо мне или Пенелопе.

В зале воцаряется гробовая тишина.

Фостер хлопает меня по спине, и, повернув голову, я замечаю на его лице довольную ухмылку.

В следующую секунду все поднимают невообразимый гул.

— У вас все серьезно? — выкрикивает кто-то.

— Да, — отрезаю я, не вдаваясь в подробности.

— Вы ведете переговоры по контракту с другими клубами?

— С подобными вопросами обращайтесь к моему агенту.

Вектор вопросов смещается. Кто-то расспрашивает Фостера о сезоне, кто-то донимает Хейса вопросами про оборону в следующем году. Репортерская суета возвращается в привычное русло.

Когда пресс-конференция завершается, я поднимаюсь с места, обмениваюсь дежурными рукопожатиями, привычно кивая нацеленным объективам, и тут мне на плечо ложится ладонь Рипли.