Внутри все обрывается. Я не отрываю взгляда от поля, словно ища спасения: посмотри я на брата, и он сразу увидит все, что так усердно пытаюсь похоронить.

Мы могли бы попасть в Книгу рекордов Гиннесса как самые непохожие разнояйцевые близнецы на свете. Но вопреки различиям, у Фостера есть все, о чем я могу только мечтать: девушка, смотрящая на него сияющими от любви глазами, и дочка, льнущая в поисках защиты. Беда лишь в том, что я жажду того же самого, причем с единственной женщиной, которая мне никогда не достанется.

— То, что руководство даже не заикается о продлении контракта? Говорят, мол, посмотрят, как пойдет сезон, — разговоры о месте в составе – самый простой выход. Безопасная тема. Единственная, способная не разнести в щепки все то, что мы с таким трудом пытаемся восстановить.

Фостер с минуту молчит, прежде чем произнести:

— Надо было позволить мне врезать отцу.

— Не думаю, что тот случай лег несмываемым пятном на мою репутацию. И уж точно не из-за него не продлевают контракт. К тому же я испытал чертовски приятное облегчение, — мечты о том, как приложусь к его физиономии, я вынашивал годами.

Фостер усмехается.

— Лишний повод позволить мне ему врезать.

— Он наш отец, — отзываюсь я. Не могу отрицать: где-то глубоко в душе я по-прежнему питаю слабость к человеку, который никогда меня не любил. Он видел ценность лишь в самом Фостере и его талантах. Ненавижу себя за то, что до сих пор чего-то жду. Хотя бы простого «прости, что бросил». Он не заслуживает ни единой моей мысли.

— Чушь собачья, нормальным отцом он не стал ни одному из нас.

Вся та хрень, что приключилась в прошлом году с отцом, сблизила нас с братом, так что злиться я не могу. Но прекрасно понимаю: пока меня растила мама, Фостер безропотно сносил жестокие отцовские требования быть безупречным на питчерской горке. Каким-то чудом он выстоял. А расклеиваюсь в итоге я.

— Но из-за происходящего, из-за того, что творится на горке и непоняток по поводу продления контракта, дуться не стоит. Делу это не поможет. Ты ведь и сам знаешь, что способен на гораздо большее. Так что наведи порядок в голове.

Его слова бьют наотмашь, точно толчок в грудь. Без жестокости, но с той предельной честностью, которой раньше мы никогда себе не позволяли.

Фостер поднимается, но на секунду задерживается рядом, не сводя с меня глаз. В затянувшемся молчании чувствуется тяжесть, и я не представляю, как долго мы сможем делать вид, будто истинной проблемы не существует.

— Что?

— Дело в ней? — хмыкает он, приподняв бровь.

Горло сжимает спазм. Я молчу: меньше всего на свете хочется начинать едва наладившиеся отношения с вранья. Стоит произнести правду вслух, и между нами вырастет еще одна преграда.

— В Пенелопе? — уточняет он, и от одного ее имени, слетевшего с губ, хватка внутри сжимается еще крепче.

Пальцы впиваются в край скамьи. Я стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица – так научился делать всякий раз, когда она оказывается поблизости.

— Не держи меня за идиота. Уж догадаться, о ком ты говоришь, я в состоянии.

На его губах играет самодовольная улыбка.

— Ты не ответил на вопрос. Я ведь знаю...

— Нет. Между нами все давным-давно кончено.

Три года назад, если быть точным. А если положа руку на сердце, то, пожалуй, и того раньше.

Фостер приподнимает брови.

— Уверен?

Слегка наклонив голову, я смотрю брату прямо в глаза: мне слишком дорого примирение. Я грезил о нем годами, хотя втайне и считал несбыточной мечтой. Разрушить его способно лишь одно: если я вдруг решу вернуть Пенелопу Рипли.

— Да. Все дело в контракте и в игре за команду, которая, возможно, не ценит меня по достоинству.

Ненавижу то, с какой легкостью срывается ложь с языка, но видит бог, репетировал я достаточно долго.

Фостер задерживает на мне взгляд, и между нами повисает неловкое напряжение. Он не верит. Или просто решает не давить. Как бы то ни было, грудь сдавливает так, будто я задерживаю дыхание.

Ведь пусть брат и начал жизнь с чистого листа рядом с Келли, влюбившись в нее сильнее, чем я мог вообразить, Пенелопа до сих пор служит напоминанием о том, что разрушило наши отношения много лет назад. И пусть она прочно привязана к общему кругу друзей, начни я лелеять мысли о возрождении романа, и все, что мы с Фостером выстраиваем заново, полетит к чертям.

— Ну ладно, — бросает он. — Пожалуй, мне пора, пока руководство не решило в следующем году избавиться сразу от обоих братьев Дэвис.

Фостер выходит из дагаута, но, ступив на поле, задерживается прямо передо мной.

— Хватит валять дурака, тащи задницу на поле. Ты лучше Харкинса. Покажи им.

Усмехнувшись, он трусцой направляется к буллпену.