Я оборачиваюсь и перевожу взгляд на парня, которого руководство спит и видит на моем месте. Вслух подобные вещи не звучат, но они и так очевидны. Если перестану справляться со своими обязанностями, руководство запросто сделает ставку на новичка вроде Харкинса: финансовые аппетиты у него куда скромнее.

— Еще, Мерсер, — я до скрежета сжимаю челюсти.

— Извини, Харкинс, надо было соглашаться на предложение «Троянцев», — смеется Истон, ловя пущенный Мерсером мяч так чисто и легко, словно выполняет дежурное упражнение. Однако все прекрасно понимают: тренер вовсе не катает легонькие плюхи. Он вколачивает мячи на бешеной скорости, целясь точно по уязвимым местам.

Истон бросает мяч на первую базу и самодовольно ухмыляется, обставляя все с ленивым изяществом. Этот парень никогда не лажает. Я же на его фоне выгляжу новичком, который впервые вышел на поле в высшей лиге с дырявой перчаткой. И в голове уже вовсю звучат голоса спортивных боссов.

Дэвис потерял хватку.

Дэвис уже не тот.

Дэвис – отработанный материал.

Мерсер посылает очередной мяч, причем на сей раз проявляет великодушие: бьет так, что даже не приходится срываться с места. Я подхватываю его и отправляю на первую базу, но бросок выходит слишком низким, и мяч пролетает мимо Доннелли. За глазами разливается жгучая волна ярости, от которой поле зрения мгновенно сужается до одной точки. Я никогда не мажу при бросках: безупречная точность составляет саму суть моей работы.

— Черт! — ору я, пока Мерсер кладет биту на плечо, дожидаясь, когда утихнет короткая вспышка гнева. Поле на мгновение замирает: парни старательно делают вид, будто ничего не замечают.

— Передохни, Дэвис, — роняет Мерсер, и спорить бессмысленно.

Ругань на поле считается обычным делом для любого игрока, кроме меня. Я никогда не позволяю раздражению взять верх. Я кремень. Самый надежный. Тот, кто никогда не теряет самообладания. Так почему же меня разрывает на части из-за одного-единственного имени, которое не произносил вслух целых три года? За три года можно было похоронить любые воспоминания, и казалось, я справился. Как выяснилось, закопал их недостаточно глубоко.

Из-за нее множество команд обошли меня на драфте, выбрав парней, которые и в подметки не годились. Так чему удивляюсь, когда она снова ворвалась в мою жизнь, а концентрация полетела к чертям? Пенелопа тут ни при чем, но грудь сдавливает от одних лишь воспоминаний о том, как имя сползало все ниже и ниже в списках. Помню, как наступал на горло собственной гордости, делая вид, будто мне плевать. Будто на нее все равно не меньше.

В притворстве я изрядно набил руку. И хватку до сих пор не потерял.

Скрывшись от чужих глаз в дагауте, я со всей силы швыряю перчатку в стену. Хлесткий удар эхом отзывается от бетона; я стою, тяжело вздымая грудь, и ненавижу себя за вспыхнувшую ярость, за потребность обязательно во что-нибудь врезать. Я ведь не такой. Вот только в последнее время все чаще приходится напоминать себе, кто я на самом деле.

— Очередной паршивый день? — Фостер выходит из раздевалки в дагаут.

Вид брата-близнеца до сих пор порой заставляет замереть: поразительное, тихое чудо, что мы оказались в одной команде, в одном городе, словно вселенная решила дать еще один шанс все исправить.

— А тебе разве не пора в буллпен? — бурчу я, падая на скамейку и ведя себя как капризный младенец, а не взрослый мужик, каким являюсь. С тем же успехом мог бы провалиться сквозь землю к самому центру планеты.

— Уже иду, — бросает он, на секунду всматриваясь в мое лицо, перед тем как перевести взгляд на поле. — Тебя из-за Харкинса так кроет?

Я бросаю взгляд на поле и замечаю, как Харкинс плашмя падает на газон, перехватывая мяч у самой линии. Он вскакивает на ноги и все равно успевает сделать передачу Доннелли. Не так чисто и молниеносно, как хотелось бы, но вполне достаточно, чтобы доказать: место в основе может достаться ему.

Цокая шипами бутс по бетону, Фостер подходит ближе. Прежде его приближение предвещало неминуемую ссору, теперь же он опускается на скамью рядом. С тех пор как в жизни появилась Келли, Фостер изменился. Вечная обида на весь мир и закипавшая внутри ярость угасают с каждым днем.

— Невозможно знать наверняка, что у них на уме.

Мы молча наблюдаем, как Харкинс отрабатывает розыгрыши, которые должны быть моими. Розыгрыши, за которые отвечать положено мне. Которые заслужил.

— Бита удержит тебя в составе, да и играешь чертовски хорошо. Сколько там у тебя «Золотых Перчаток»?

— У каждого бывает день, когда темп игры становится слишком бешеным, — хмурюсь я. — Я на спаде.

— Ты же раскрылся позже остальных, забыл? — усмехается он. — А значит, в запасе еще есть пара-тройка лет.

— Не думаю, что все устроено именно так, — для контрактов важны только цифры.

— Собираешься решать более насущную проблему? — спрашивает Фостер, скрестив руки на груди, отчего татуировки на предплечьях натягиваются.