— Вечера воскресенья, — бормочет Фостер.

Деккер поворачивается к нему. Это первый раз за весь сеанс, когда их взгляды встречаются.

— Вечера воскресенья, — подтверждает Деккер. У обоих уголки губ едва заметно дергаются в полуулыбке.

Я даю этому моменту повисеть в воздухе. Двое мальчишек, ужасный сотовый тариф и вечера воскресенья. В этих трех вещах спрессовано все их детство.

— А как насчет фотографий? — спрашиваю я. — Вы видели, как живет другой?

Фостер издает звук, не совсем похожий на смешок.

— Это было до появления дешевых тарифов на смартфоны. Тогда нельзя было просто так отправить фотку, когда захочется. Так никто не делал. А для электронной почты мы были еще маловаты. Иногда я отправлял ему по почте бейсбольную карточку какой-нибудь местной команды.

— Они все еще у меня, — в голосе Деккера звучит неуверенность, словно он не знает, как брат на это отреагирует.

Рука Фостера замирает на рукаве. Он не поворачивается к Деккеру. Но любой психотерапевт знает разницу между тем, кто пропустил слова мимо ушей, и тем, кто их услышал и теперь пытается переварить откровение.

— А автограф Логана Прюитта? — спрашивает он.

Деккер кивает.

— Все лежат в коробке. Правда, не уверен, что автограф уцелел на той салфетке в пятнах от пиццы.

Фостер фыркает.

— Не за что. Мне пришлось бежать обратно и просить его расписаться во второй раз, а отец к тому моменту уже выходил за дверь.

Губы Деккера трогает улыбка.

— Я не хотел показаться... в смысле... я просто к слову.

— Да уж, — Фостер быстро глушит в себе любые эмоции, как делает это всегда.

— К тому времени, как мы пошли в старшую школу, — продолжает Деккер, — появился «МайСпейс». Потом «Фейсбук». Иногда я видел, как он выкладывает свои игры. Статистику, — он делает паузу. — Было потрясающе наблюдать за тем, в какого игрока он превращается.

— И что вы при этом чувствовали? — мягко спрашиваю я.

По лицу Деккера пробегает тень. Он не торопится с ответом, словно перебирает вещи в коробке, решая, что именно мне достать и показать.

— Радость за него, — секундная пауза. — И зависть, — Фостер не поднимает головы. — А потом злость на самого себя за то, что завидую, ведь он был ни в чем не виноват, — короткая пауза. — А потом просто злость.

— На Фостера?

— На... — он замолкает и быстро берет себя в руки. — На ситуацию.

Я даю этим словам осесть, не задавая уточняющих вопросов. Мы все понимаем, о какой ситуации речь.

Фостер так и не шелохнулся. Его рука замерла на нитке, и это красноречивее любого нервного ерзания.

— Фостер, — зову я, — хотите на это как-то ответить?

Проходит долгая минута, и я уже собираюсь задать следующий вопрос, когда он наконец заговаривает.

— Я знал, — его голос звучит тихо, но в нем скрыто что-то еще. — Не знал подробностей, но догадывался. Я всегда старался приуменьшать свои успехи по телефону. По воскресеньям.

Желваки на скулах Деккера напрягаются.

— Мне не нужно было, чтобы ты так делал.

— Я знаю, — Фостер наконец поднимает взгляд, и в его лице появляется резкость, которой я раньше не видела. Что-то, что давно кипело внутри. — Но у меня было не так уж много возможностей понять, что тебе нужно. Мне было одиннадцать, и я не выбирал, куда мне ехать. Плюс, с тобой была мама.

В кабинете повисает оглушительная тишина.

Деккер опускает глаза.

— Она хотела быть рядом, — осторожно произносит Деккер, нащупывая куда более серьезную проблему – их мать.

— Для меня она была лишь еженедельным телефонным звонком, — голос Фостера не повышается, и от этого звучит, пожалуй, еще тяжелее. — А для тебя она была в соседней комнате. Мне приходилось делить ее с тобой по воскресеньям, — он снова переводит взгляд на свой рукав. — Отец не особо давал мне пространства или понимания, чтобы грустить по этому поводу. Всегда нужно было работать.

Вот оно. То бремя, которое Фостер нес в себе, и на котором не было имени Деккера.

Я сижу совершенно неподвижно.

Деккер заговаривает первым, и, к его чести, не пытается перевести стрелки.

— Я тоже это знал и чувствовал себя виноватым, но я был ребенком и думал, что у тебя есть все. Я не думал о том, чего лишился ты.

— Знаю, издалека все выглядело круто, но тебе достался лучший родитель, — тише произносит Фостер, словно эти слова даются ему с трудом.

Они не смотрят друг на друга. Но геометрия на диване снова изменилась. Их тела слегка разворачиваются друг к другу.

Вот почему на первых сеансах я держу свой блокнот закрытым. Стоит его открыть, и люди начинают выдавать заученные речи «для протокола». А сейчас они просто говорят. Немного со мной. Но в основном – друг с другом, сами того не осознавая.

— Как долго вы были в разлуке? — спрашиваю я.

Отвечает Фостер: