В горле снова встает ком. Мне хочется прижаться к нему, исчезнуть в объятиях, но разум восстает, напоминая о причиненной Фостером боли.

— И то, как я поступил... — он прочищает горло. — Взять твои слова... а потом вывернуть, заставив поверить, будто ты все это выдумала, будто это ничего не значило... Вышло жестоко, — он тяжело сглатывает.

— Прости, — шепчет он, и в затуманенных глазах дрожат невыплаканные слезы. — Я правда стараюсь стать лучше. И дело не только в ребенке. Просто любому морду бы набил, заставь он тебя чувствовать себя так, как заставил я. От мысли, что причиной той боли стал именно я, становится тошно. Я не хочу, чтобы малыш когда-нибудь решил, будто любовь – штука условная. И не хочу, чтобы ты думала, будто ценность измеряется лишь тем, что можешь дать.

Светофор переключается, и мы переходим дорогу.

— Мне осточертело быть озлобленной версией себя, вечно переполненной подавленной болью. Пора уже разобраться с грузом, который тащу на плечах. Заморить его голодом, а не подкармливать собственными обидами и горечью. Я больше не хочу быть таким человеком.

Фостер продолжает рассказывать о детстве, вспоминает старые истории, а каждое слово жадно ловит микрофон. Пока он говорит, в голове уже отчетливо звучат голоса будущих слушателей. Людей, которые примут чью-то сторону. Людей, которые станут судить. Людей, превращающих нашу жизнь в контент.

Ни мне, ни ему этого не нужно.

Снова загорается красный, и приходится остановиться у перехода. На этот раз Фостер поворачивается ко мне, и от его взгляда перехватывает дыхание. Шум города отступает на задний план. Я понимаю, что до смерти боюсь того, что он скажет дальше.

— Я люблю тебя, — в его глазах читаются твердость и абсолютная уверенность. — Очень сильно. Я взял это чувство и выбросил, будто оно ничего не значило. Если дашь шанс, я больше никогда так не поступлю. Даю слово. Тебе не нужно решать прямо сейчас, не обязана...

Мне бы заставить его помучиться в неопределенности.

Заставить повторить это еще раз.

Заставить доказать, что Фостер не возьмет слова назад, как только снова станет страшно.

Но сердце командует телом быстрее, чем разум успевает вмешаться.

Я обвиваю руками его шею.

— Я люблю тебя. Я тоже тебя люблю.

Он крепко прижимает меня к себе, словно боясь, что я передумаю.

— Ты слишком легко меня прощаешь, — бормочет он, уткнувшись мне в волосы.

— Нет, — отстраняюсь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. — Просто выбираю нас. Мне нужно было, чтобы ты перестал бороться с собственными чувствами. Чтобы перестал их бояться.

Он смотрит на меня сверху вниз, бережно обхватив ладонями лицо.

И тут я вспоминаю про микрофон.

Я оглядываюсь через плечо.

Лекс стоит на тротуаре с округлившимися глазами, вцепившись в телефон так, будто только что нащупала золотую жилу для подкаста.

А Фостер вдруг произносит:

— Это еще не все.

В животе все сжимается.

Я высвобождаюсь из его объятий, сдергиваю микрофон с себя, а затем и с него. Протягиваю их Лекс.

— Спасибо. Для меня очень важно то, что ты сделала. А теперь, пожалуйста... уходи.

Лекс переводит взгляд с одного на другого.

— Ну... не стоит благодарностей, — шепчет она, напрочь лишившись привычного ехидства. А после сворачивает на тротуар, оставляя нас наедине.

— Ты должна знать все, прежде чем снова впустишь меня в свою жизнь, — произносит он.

По позвоночнику пробегает холодная дрожь.

Мы минуем здание клиники и идем дальше, сворачивая в небольшой сквер с фонтаном и скамейками. Он ведет меня к лавке, спрятанной в глубине, подальше от пешеходной дорожки.

Когда мы садимся, Фостер не выпускает мою ладонь.

— В прошлом году мне пришлось уехать из Сиэтла.

Я пристально смотрю на него. Он и раньше давал понять, что рвался вон из города, толком не объясняя причин, но «пришлось уехать» звучит совсем иначе.

— Почему?

Фостер переводит взгляд на наши переплетенные пальцы.

— Потому что отец ставил на мои матчи.

Я замираю. По коже разливается холод. Как отец мог так подставить собственного сына, поставить под удар всю его карьеру?

— Ко мне пришли букмекеры со счетом, — он оглядывается, проверяя, не подслушивает ли кто. — Сумма оказалась огромной. Пригрозили, что если не заплачу, то сольют мое имя. И я заплатил. А потом сделал все возможное, чтобы меня обменяли в другой клуб, лишь бы оказаться подальше от отца. Джаггер прощупал почву, Чикаго проявил интерес, и я настоял на переходе.

Сердце колотится часто и тяжело.