От дивана веет таким одиночеством, что я предпочитаю прислониться к стене и сползти на пол. Сижу, обхватив колени; голова падает на грудь, а подбородок упирается в ключицы.

Как же я на себя зол. Хочется разнести чертову квартиру. Выплеснуть ярость. Взять нож и искромсать диван в клочья, чтобы он соответствовал израненному сердцу.

В миллионный раз я мечтаю все переиграть. Чтобы в тот момент, когда Келли смотрела на меня с надеждой и любовью, я не растоптал ее. Мог бы остаться, выговориться, но я сбежал как последний трус. Жалкий, недостойный ее трус.

Я слышу электронный писк замка. Кто-то вводит код. Вскакиваю на ноги и бегу в прихожую, но когда дверь распахивается, на пороге стоят Хейс и Лейтон.

— Привет, — произносит Хейс. По сочувствию в глазах я понимаю: он видит, как я разочарован тем, что пришла не Келли. — Да, она не придет.

Я киваю.

— Переехала? — перевожу взгляд на Лейтон.

Та подтверждает.

— Поживет у нас, как минимум до родов.

Я резко вдыхаю и возвращаюсь в гостиную, но вместо того, чтобы сесть на диван, снова опускаюсь на пол.

— С диваном что-то не так? — спрашивает Хейс, собираясь приземлиться на подушки.

— У них это семейное, — Лейтон делает неопределенный жест, призывая просто сесть.

— Типа, на него садиться нельзя? — критически осматривая диван, Хейс поворачивается к нам.

— Да садись уже, — Лейтон закатывает глаза.

— Слушай... — Хейс берет на себя роль застрельщика.

Я внутренне собираюсь с силами, готовясь к нотации, которую совершенно не хочу выслушивать. И так знаю, что крупно облажался. Знаю, что виноват. Знаю, что выступаю кукловодом в театре собственного несчастья.

— Я пришел в ярость, впервые услышав о том, что у вас с Келли на днях стряслось. Но сейчас злюсь на самого себя: из-за потасовки на поле ты лишился рекламного контракта. Так что за это извини. Сейчас я остыл, и мне нужно кое-что сказать. Ты должен знать: когда только прознал про вас, я сказал сестре, что болею за обоих – и за Келли, и за Фостера.

— Будь на стороне Келли.

Он коротко хмыкает и косится на Лейтон. Та кивает, мол, продолжай.

— Не знаю, изменит ли рассказ хоть что-то. Может, вы с Келли и правда решите просто вместе растить ребенка, — произносит он.

Нож в сердце.

— Но я считаю, это должно быть озвучено ради того будущего, которого все еще для тебя хочу, ведь ты мой лучший друг, а сейчас упускаешь нечто потрясающее. Уясни одну вещь: ты этого стоишь, Фостер, — он бросает взгляд на Лейтон, и та подтверждает его слова кивком. — Чувствую себя чертовым психологом, — ноет он.

— И звучишь точно так же, — ворчу я.

Хейс поднимается.

— Видишь? Я же говорил: мужики так друг с другом не разговаривают.

Лейтон тянет за рукав Хейса обратно и придвигается ко мне.

— Хейс пытается сказать, что ты заслуживаешь любви, Фостер. Заслуживаешь любви Келли. И уж я-то, кого Келли любит с девятого класса, могу подтвердить: она стоит любого риска. Она верная, прикроет спину и всегда будет хотеть для тебя только лучшего.

— Я и сам это знаю, — отвечаю я. — Проблема не в ней.

Какое-то мгновение они смотрят друг на друга. Я мечтаю, чтобы Хейс с Лейтон убрались восвояси – тогда смогу всласть погрязнуть в унынии, а потом собраться с силами и жить дальше, притворившись, что последних четырех месяцев просто не существовало.

Даже если сейчас это кажется немыслимым.

— Ты ее любишь? — спрашивает Хейс. — И только без вранья. Если нет – дело твое, но все-таки?

Я никогда не говорил ни одной женщине, что люблю ее. Черт, последний раз признавался в любви матери, когда был еще пацаном. И сами видите, к чему это привело.

И все же правду не скроешь. Я коротко и резко киваю.

— Так и думал. Значит, надо бороться, старик.

— Хейс хочет сказать...

Хейс смотрит на невесту.

— Я сказал ровно то, что имел в виду.

Лейтон соскальзывает с дивана и усаживается на кофейный столик прямо напротив него.

— Да, и прозвучало круто, — она слегка снисходительно похлопывает его по ноге.

Хейс лишь качает головой и глубже втискивается в подушки.

Я прикусываю губу, стараясь сдержать невольную улыбку.

— Тебе нужно бороться за себя, Фостер, — Лейтон ловит мой взгляд и не отводит его. — Пойми наконец: ты этого достоин. Достоин того, чтобы Келли тебя любила. И речь сейчас не о борьбе за нее саму – она и так хочет быть твоей. Разберись с собственным «я». Вынеси Келли за скобки. Каким видишь ваше будущее с ребенком? Как, по-твоему, сын почувствует себя достойным любви, если примером будет отец, который и себя-то ни во что не ставит?

Черт... а ведь она права.