Тересита была зачислена в среднюю школу Хосе Антонио Эчеверриа. После уроков она оставалась в аптеке, пока ее мать не заканчивала работу в пять часов. В эти свободные часы Тересита делала домашнее задание, читала или просматривала несколько уцелевших магазинов La Manzana.

В вестибюле аптеки La Central была необычная достопримечательность: аквариум, в котором угрюмо плавали красные и оранжевые рыбки. Аквариум был виден с улицы, и прохожие останавливались, чтобы поглазеть на него. Всякий раз, заходя внутрь, Тересита проводила добрых пять минут, загипнотизированная подводным миром и ритмичными движениями его обитателей. Затем она поднялась по красной винтовой лестнице в мезонин, разделяемый аптекой, упаковочным цехом и кабинетом ее матери.

В отделе упаковки пухлая пожилая женщина по имени Марта Эрнандес раскладывала таблетки и порошки по пакетам и бутылочкам. Слева находился аптечный пункт, вдоль стен которого тянулись деревянные полки, на которых стояли аптекарские весы и стеклянные капельницы. В воздухе витали ноты ментола, меркурохрома, камфары и салициловой кислоты.

Справа находился кабинет Кристины, во главе которого стоял письменный стол банкира. На столе стоял черный вращающийся телефон со звонком, который мог бы разбудить мертвого. Номер 62-14-41 был написан на желтом диске в центре циферблата.

На стене, выходившей на улицу, большой шкаф, которым почти не пользовались, выступал над галереей внизу. Окно было закрыто пластиком, но пластик был весь в дырках. Тересита часто сидела там не только для того, чтобы подышать свежим воздухом, который проникал через отверстия, но и потому, что, если дверь была слегка приоткрыта, она могла видеть все, что происходит, оставаясь незамеченной.

Сотрудники аптеки вежливо поприветствовали Терезиту, когда она вошла со своей плетеной сумкой, полной тетрадей и учебников. Она отвечала приглушенным голосом или не отвечала вообще. Она стеснялась, особенно в присутствии мужчин постарше, а большинство техников "Ла Сентрал" были мужчинами определенного возраста: Сантьяго и Филемону обоим было за пятьдесят. Затем был Хорхе, ухоженный и более молодой, опытный танцор с заразительным ритмом в стиле конга под названием Мозамбик. Кристине не нравилось нанимать женщин, потому что “они хитрые, беременеют или крадут все, что могут, включая мужей других женщин”, - говорила она. Марта, возможно, и была хитрой, но ее не отпустили, потому что она проработала упаковщицей четыре десятилетия, и в ее возрасте было сомнительно, что она забеременеет или уведет у кого-нибудь мужа.

Кражи лекарств - это совсем другое дело. Кристина кипела от злости, потому что за последние два месяца количество амфетамина Дезартедрон не отражалось в бухгалтерских книгах.

“Кто-то ворует таблетки”, - говорила она. “В одну неделю у меня не хватает полоски. На следующей неделе у нас не хватает двух полосок. Думаешь, я не заметила? Будьте осторожны, потому что вор собирается выяснить, какого цвета пол в полицейском участке!”

Техники и Марта хранили молчание. Тересита представляла себе пол полицейского участка темным и скрипящим при каждом шаге.

Все в аптеке считали дочь Кристины немного тугодумной. Марта, однако, раскусила ее.

“Эй, мешок с костями, - говорила она с озорной улыбкой вне пределов слышимости Кристины, - ты всегда лезешь не в свое дело, притворяясь, что занимаешься своим. Это правда, Очкарик? Или нет?

Тереситу не беспокоили оскорбления, замаскированные под шутки. Она знала, что в них была доля правды. Вместо ответа она хихикала, смотрела на Марту поверх очков и, как ласка, ретировалась на склад. Именно там, с экземпляром "Смерти на Ниле" на коленях, Тересита разгадала тайну исчезнувших таблеток.

Глава Третья

2020

В тот момент, когда я увидел Эстреллу в аэропорту Майами — улыбающуюся, с широко распростертыми руками, бегущую ко мне, — я почувствовал неожиданную волну радости. Мы обнялись и постояли так несколько секунд, прежде чем обменяться обычными, не совсем честными любезностями: “Ты ничуть не изменилась” и “Я так рад тебя видеть”. Я был рад видеть ее, но под этим, как течение, возвращающее меня в прошлое, всплыли воспоминания, от которых мне так и не удалось избавиться — тело Фелипе, распростертое во дворе, и Йойи, безвольная, как тряпичная кукла, в том классе ...

Мы сели на рейс, следующий в Гавану. Мужчина, безошибочно кубинец, расстегнул свою белую гуаяберу, как только самолет взлетел. На его шее на тяжелой золотой цепочке висела медаль "Девственница из ла Каридад". Он также носил золотой браслет с амулетом из оникса от сглаза. Он был похож на персонажа, которого я бы никогда не осмелился поместить в роман из страха быть обвиненным в стереотипизации — ходячем клише. Я хотела сфотографировать его и отправить своему редактору.

Сначала мы с Эстреллой почти не разговаривали. Она предупредила меня, пока мы ждали у выхода на посадку: “Давай не будем говорить о смерти и преступлениях в самолете. Кто-нибудь может подслушать и подумать, что мы что-то замышляем.