Его челюсть сжимается, как будто это был неправильный ответ, но только на мгновение. Затем он одаривает меня неприличной улыбкой и говорит: “Все, что ты захочешь”, прежде чем снять свою черную футболку, чтобы показать свои напряженные мышцы, эту дурацкую татуировку в виде змеи, которая тянется вдоль его грудной клетки, и синяк от того места, где я укусила его две ночи назад. Он стягивает штаны и медленно натягивает презерватив, все это время наблюдая за мной со странным выражением лица. Возможно, мне следует спросить его, о чем он думает, но правда в том, что мне все равно. Все, чего я хочу, - это его тело напротив моего, внутри моего. Я издаю нетерпеливый звук, и он смеется низким горловым смехом.

- Тебе никто никогда не говорил, что хорошие вещи приходят к тем, кто ждет? - спрашивает он напряженным голосом, забираясь на меня, воспламеняя меня ощущением его теплой кожи на моей, тишиной его дымного дыхания на моей шее.

- Ужасно самонадеянно с твоей стороны считать себя “хорошей штукой”, - говорю я, проводя острым ногтем по его ключице.

- Пошла ты, Мэдс, - ворчит он, дергая меня за волосы и толкаясь в меня одним движением.

Я ненавижу то, как сильно мне это нравится, то, как он заставляет меня терять всякое подобие контроля. Я кусаю его за плечо, чтобы не закричать, и впиваюсь ногтями в его спину. Я хочу причинить ему боль, пустить ему кровь. Я хочу оставить следы. Я хочу, чтобы он думал обо мне всякий раз, когда его спина ударяется о стул. Он стонет что-то невнятное, толкается сильнее, ударяя меня в то место, от которого у меня мурашки бегут по коже.

- Ты не ненавидишь меня, - бормочет он мне на ухо, его слова немного невнятны.

- Хочу, - настаиваю я, и просто чтобы доказать это, переворачиваю его на спину, подавляя стон, когда привыкаю к новому ракурсу, а затем обвиваю рукой его шею.

“ А, вот и ты, - почти мурлыкает он, слегка закатывая глаза. - Давай, детка.

- Не называй меня малышом, - предупреждаю я его, усиливая хватку.

“ Как скажешь, - бормочет он, глядя на меня так, словно я его бог. “ Как захочешь. Я дам тебе все, что угодно, Мэдс, только не останавливайся.

- Лучше бы это было обещанием, - говорю я, но правда в том, что я не смогла бы остановиться, даже если бы захотела.

Раздражает то, что Кристиан может целый день вести себя как аморальный подонок, недоплачивая кому-то за написание его статей, переплачивая при этом за низкокачественные лекарства, и при этом спать как ангел. Я никогда так не спал. Я не уверен, что мое тело физически способно настолько полностью расслабиться. Я всегда готов броситься в атаку, как акула.

Сейчас три часа ночи, и если бы Кристиан проснулся и увидел, что я вот так на него смотрю, он бы снова назвал меня психопаткой. Я бы закатила глаза и назвала его мудаком, но факт в том, что что-то во мне ценит то, что он не нежен со мной. Раньше я думала, что быть пчелиной маткой - значит, что все меня любят, но теперь я понимаю, что это только означает, что люди меня боятся. Кристиан - единственный, у кого хватает смелости сказать мне, что он на самом деле думает.

Конечно, я не могу встречаться с Кристианом. Он может быть сексуальным и богатым, но он Дельт, ради Бога. Если меня увидят с ним, это испортит мою репутацию — я могу попрощаться с возможностью когда-либо попасть в Корпус - и плохо отразиться на Гамме. И ради чего? Я уже получаю от него то, что мне нужно: лучший секс в моей жизни, да, но также он признает меня такой, какая я есть, и не уклоняется. Взять, к примеру, ситуацию с Челси. Из-за кетамина и блестящей бомбы Кристиан может провести черту между мной и Челси вчера. Но он не давит, и я знаю, что он никогда никому не скажет.

Хотел бы я быть таким же уверенным в Аве. Если бы я знал, чем все закончится, я бы никогда не стал ее впутывать. Я просто хотел, чтобы Шей Райт была унижена; я никогда не хотел, чтобы Челси Палмер умерла. Все, на что я могу сейчас надеяться, это на то, что Ава понимает, что на самом деле означает “сестринство превыше всего”.

ГЛАВА 40

ГЛАВА 40

ШЕЙ

ДЕНЬ ТОРГОВ БЫЛ жестоким. Каждая сияющая сестра напоминала мне о той, кого там не было, о той, кого я подвел. Я заставляла свое тело двигаться, улыбаясь, когда мне нужно было улыбнуться, и приветствуя каждого нового участника по имени, но я чувствовала, что постепенно изнашиваюсь. К тому времени, как мы посадили новичков в автобус для их ретрита, мое зрение затуманилось, и я едва могла составить связное предложение.

Однако, я один в своей комнате, тишина угнетает. Теперь ничто не может заглушить мысли о вине, крутящиеся в моей голове. Что, если бы я проверила Челси десятью минутами раньше? Что, если бы я проявила больше сострадания к сестре, борющейся со своей трезвостью?

Что, если бы я не отключился на том балконе?