Я заполучил последнюю душу, но задержался в глубинах, мой обычно пустой череп был полон рассола — и мыслей.

О ней.

И именно поэтому я все еще не мог заставить себя вернуться к ней.

После того, как я уложил ее на диван, я слишком долго смотрел, как она спит, мой взгляд скользил по изгибу ее щеки, задерживаясь на форме губ, прежде чем перейти к выпуклости бедра.

Я был в буквальном смысле чудовищем, и моим мыслям не было никакого дела вторгаться на ту предосудительную территорию, на которую они теперь осмелились вторгнуться.

Я дал клятву не вмешиваться — ни в коем случае — в жизни живых.

Помимо этого, моя душа, которая полностью принадлежала моему положению и Священным Залам, конечно, не имела права жаждать еще одного ее вкуса.

Разве я и так недостаточно напугал бедную женщину?

Наши отношения были строго деловыми — потому что так должно было быть.

Я не был человеком и не был им уже очень долгое время.

Поэтому я больше не мог позволить себе принимать человеческий облик в ее присутствии — или вообще принимать его. Это только побудило меня вести себя как человек — думать как человек.

Желай быть таким же.

И ни Хелена, ни я не нуждались в тех мучениях, которые это принесло бы.

Моим приоритетом должно быть доставить ее душу в безопасное место, на что бы это ни было похоже.

И когда я вернусь в свои покои после того, как опущу сегодняшние души в Чаши, я would сделаю то, что должен. Из-за угрозы, которую представлял Седрик, мне теперь пришлось это сделать. Я бы вызвал сэра Уайта и признался в моем списке преступлений напрямую. Я не хотел рисковать судьбой души Хелены больше, чем уже рисковал. Кроме того, мне, вероятно, было бы лучше признать свою вину, чем ждать, пока Седрик обвинит меня.

Самое главное, если бы я поговорил один на один с сэром Уайтом, я бы устранил мотивацию Седрика убить Хелену.

Это не могло спасти ее — точно так же, как я не смог спасти ее.

Но это гарантировало бы, что сама Хелена не пострадает от каких-либо последствий. Никаких еще последствий.

Хелена все равно умерла бы. Это было не в моей власти. По правде говоря, я никогда не обладал реальной способностью изменить такой исход. Я все еще мог защитить ее дух, признавшись и дав понять, что она не приложила руки к моим действиям и не влияла на них. Кроме того, я мог бы обвинить Седрика раньше, чем он смог бы обвинить меня, что лишило бы его права быть моей заменой. И, надеюсь, заодно вышвырнем его из Священных Чертогов.

Но почему, даже когда на кону была моя собственная душа, встретиться лицом к лицу с одной из Немногих все равно было легче, чем снова встретиться с ней?

22

22

ЕЛЕНА

Нобычно я бы не опустился до вынюхивания. Однако в этой ситуации я уже не мог остановиться.

Что еще мне было делать после того, как меня похитили в стиле "Призрака оперы" и поместили в специальную серию "сверхъестественных" колыбелей?

Хотя я устроила себе самостоятельную экскурсию по огромной квартире, которая была примерно вдвое больше моей, я удержалась от желания открыть какие-нибудь ящики или заглянуть в шкафы, хотя их было не так уж много.

Неудивительно, что эстетика "кроваво-красных" и "чернильно-черных" семейки Аддамс сохранилась повсюду: высокие кессонные потолки, панели из темного дерева, паркетные полы, бра, люстры и изысканная антикварная мебель.

В целом, моя экспедиция в покои Мрачного Жнеца принесла лишь несколько новых крупиц информации о нем.

Помимо пристрастия к готическому декору, он, по-видимому, был музыкантом.

Что-то у нас было общее. Хотя я играл на укэ всего несколько лет и в основном просто наигрывал то, что я называл “солнечными песнями”, для рассказов.

В его музыкальной комнате (потому что почему бы ему не иметь такой?) вдоль одной стены висело несколько электрогитар, включая темно—фиолетовую с автографом Принса, к которой я не осмелился прикоснуться.

Гриму также принадлежала винтажная стереосистема и большая (не говоря уже о впечатляющей) коллекции винила, которыми были заполнены полки по стенам. И вот эти я did.,,

Я не должен был удивляться, обнаружив, что у него эклектичный музыкальный вкус, в отличие от меня. Возможно, потому, что это (наряду с его валиком для ворса, покрытым — как ни странно — блестками) делало его, ну, более человечным, чем… кем бы он ни был.

Такое сочетание разнообразных жанров и общая обстановка помещения тоже ошеломили меня, потому что я попытался представить, как он извлекает черные диски из рукавов, устанавливает иглу на место своими костлявыми руками, откидывается в соседнем кресле с бокалом бурбона и расслабляется под сладкие крики металлической группы Live Briefly and Fail, просматривая треки на обороте альбома Тома Уэйтса.

Но спектр того, что он считал ушными конфетами, простирался даже дальше, чем металл и уэйтсиан.