Пока четыре светлые души тех, кто погиб во время утреннего шторма, парили над обломками затонувшей рыбацкой лодки, я осматривал разбросанные обломки.

За часы, прошедшие после шквала, море успокоилось, и глубина в основном очистилась — не то чтобы шторм или плохая видимость помешали бы мне или моей работе, если бы я добрался сюда раньше, в момент смерти.

Однако мое вмешательство от имени Хелены нарушило мой график на несколько часов — и на несколько душ — однако.

Хотя можно было бы поспорить, что мне больше не нужно было так сильно заботиться о зове умершего, поскольку вскоре у меня отняли бы мой титул, силы, и душу… Я все еще верил. Мертвые не перестали умирать без меня, и эти воды представляли собой холодное и одинокое чистилище.

Кроме того, необходимость продолжать выполнять свои обязанности дала мне повод, в котором я отчаянно нуждался, чтобы уйти от Хелены.

После контакта с ее душой, столкновения моей тьмы с ее светом, окутывания ее тепла своей холодностью и такого обжигания — как будто я осмелился прикоснуться к гребаному солнцу — мне нужна была дистанция.

Моей целью было хоть на йоту сдвинуть ее дух с его оси. Пока ее душа была у меня в руках, я мог физически перенести ее из ее мира в мой так, чтобы ее присутствие не было обнаружено одним — или всеми — из Немногих. И небольшого ослабления ее сущности было достаточно, чтобы выполнить трюк, не отсоединяя ее от своего тела.

Если изменение судьбы души было запрещено, то еще более вопиющим преступлением было прямое вмешательство в нее. Убийство Седрика — уже дважды — почти не считалось, потому что его не ждало никакой судьбы в загробной жизни. По крайней мере, ни одной, которую он не разрушил бы из-за своего собственного высокомерия и жажды бессмертия.

Однако вмешательство в душу Хелены привело к нескольким неожиданным... побочным эффектам.

Для меня.

Я плыл вперед по воде, влекомый сиянием душ.

Свободной рукой я взялся за первый и, словно срывая яблоко с дерева, освободил его от невидимых уз.

Если бы души были предоставлены самим себе слишком надолго, они отделились бы от своих сосудов. Без моего вмешательства — или вмешательства Флоры — они остались бы привязанными к своим земным образам. Если только души не перескакивали на новые якоря — места, предметы, а иногда даже людей. Если желание духа остаться было достаточно сильным, мы с Флорой прибывали и находили пустые сосуды. Иногда нам удавалось обнаружить духов-отступников, а иногда они прокрадывались сквозь щели.

В любом случае, живые называли этих своенравных духов призраками.

Некоторые призраки, с которыми я сталкивался, уходили со мной. Несколько редких… не уходили.

Сегодняшние потерпевшие кораблекрушение души не представляли никакой проблемы.

Я опустил свою косу в воду, пока с осторожностью хранил душу — красную — в своих песочных часах. Затем я спустилась, чтобы забрать следующую душу — розового оттенка.

Эта душа отправится в Белую Чашу — такую же, как у Хелены.

У Хелены был редкий желтый цвет — того же смелого оттенка, что и нарциссы, эти маленькие цветочки, которые так вызывающе противостояли затяжному дыханию зимы в те первые дни весны.

Я собирал желтые души, возможно, раз в столетие — им всегда Суждено было стать Белыми.

Я не столько видел цвет Хелены, сколько чувствовал его — воспринимал его - ощущая его так же, как можно ощутить яркость пищи на вкус. У желтого, может, и не было вкуса, но у ананаса был, и душа Хелены ощущала именно такой вкус, слишком сладкий по сути, но в то же время достаточно острый в своей сердцевине, чтобы ужалить.

Я слишком наслаждался этим слабым жжением, и получившегося пара тоже не ожидал.

Хотя красоту Хелены я заметил почти в тот же момент, как впервые увидел ее, я не заострял на этом внимания и даже не придавал ее внешности особого значения.

Я сталкивался с красивыми женщинами каждый день, даже каждый час, и завладел душами слишком многих, чтобы их можно было сосчитать.

Хелена ничем не отличалась. Пока она не заговорила со мной...

Эта гребаная улыбка была причиной того, что я был там, где я был сейчас, и почему она была там, где она была.

В моем доме. На моем диване. В безопасности, но все равно обречен.

Той ночью на балконе она не видела моего лица. Не знала, что я выгляжу так, как выглядит каждый мужчина, когда он мертв достаточно долго. И все же она по-прежнему проявляла ко мне интерес.

Правда, она не понимала, что я был воплощением буквальной смерти, но тогда, насколько она знала, я мог быть кем угодно.

Она все еще улыбалась мне.

Пригласил меня на свидание...

Не помогло и то, что все, что она сказала, нашло отклик — что, даже если мысленно она шутила, многие из ее слов о том, кем и что я был, все равно звучали правдиво.

Она не видела меня. Но, в то же время, у нее также был...