Человек лежал неподвижно, тихо задыхаясь. Протокол требовал, чтобы он позволил ей умереть. Она не была частью миссии. Ему даже не следовало заниматься ее ремеслом. Он должен был дождаться приказов, как сказал Ворн, и списать Эд'ун вместе со всеми ее следами.

При этой мысли его охватила тошнота.

Единственным оставшимся вариантом для Айрика было избавить ее от страданий и убить самому, а затем дождаться команды по эвакуации, что могло занять часы, а может быть, и дни, учитывая солнечные бури и проблемы с порталом.

Тяжесть сдавила его грудь, когда он перевел взгляд с человека на свой пистолет, все еще висевший у него на поясе. Лучшим исходом было бы, если бы она умерла прямо сейчас. Хуже всего было то, что она осталась бы жить, обременяя его жизнью, с которой он не был готов справиться.

В спешке убрав ее тело со своего, он неправильно расположил ее. Ее рука неуклюже свисала с койки.

Ради ее собственной безопасности и благополучия - неважно, что ни то, ни другое его не касалось, — он должен был прикоснуться к ней.

Он с трудом сглотнул, прижимая ее руку ближе к себе, завороженный ее полупрозрачными розовыми ногтями. Гладкие, мягкие руки без шрамов, за исключением естественной текстуры и неровностей кожи. Эта женщина не владела оружием — на ней не было никаких отметин.

На мгновение он позволил своим обнаженным пальцам скользнуть между ее.

Несчастный случай.

Решив, что ему следует продолжить поиск травм, он наклонился, чтобы осмотреть ее ноги, и снял ткань, прикрывавшую ее левую ступню.

Он ахнул. Красный, распухший рубец окружал ее лодыжку. Не желая причинять ей еще большую боль, он достал из шкафа охлаждающие бинты. Он осторожно обернул ее ступню, затем опустил ее, чтобы проверить другую.

К счастью, ее правая нога не пострадала. Но это было лишь мимолетным облегчением, потому что ее губы все еще были синими.

Айрик обхватил ее ступню, так что она целиком поместилась в его руке. Очарованный изгибом ее изящного изгиба, он провел пальцем по подошве ее ступни.

Ее пальцы на ногах подогнулись.

У него перехватило дыхание. Он осторожно поднял взгляд вверх, полностью ожидая услышать ее крик в следующее мгновение.

Но ее веки даже не дрогнули, оставаясь закрытыми.

Теперь, охваченный паникой, которую она не вызвала, Айрик бесстыдно потянулся к ее лицу. Он поймал себя на том, что едва не коснулся ее волос.

Что с ним было не так? Не далее как два цикла назад он забил до смерти шестерых человек и ни разу не позаботился об их лицах. Или обо всех тех, кого он убил раньше. Когда они снились ему, это всегда была бесформенная, окровавленная масса обнаженных костей и плоти. Никогда лица. Никогда человека. Почему его так волновал этот вопрос?

Что-то странное забилось у него в груди, когда он посмотрел на ее лицо, наполовину скрытое волосами. Возможно, это была надежда. Прошло так много времени с тех пор, как он ощущал это так сильно, что это было немного похоже на страх.

Но больше всего хочу. Он хотел, чтобы она проснулась. Он хотел, чтобы она разомкнула губы и заговорила, чтобы он знал, поймет ли он. Чтобы те немногие воспоминания, которые у него остались о его прародителях, не были потрачены впустую. Чтобы слова, которым они его научили, были не ложью или ошибками, а чем-то важным.

Его губы дрогнули, страстно желая сдуть волосы с ее глаз. Все, что это привлекло внимание к ее губам, заставив его задуматься, как бы они выглядели, если бы она поджала губы, чтобы сдуть волосы с лица.

Уллиэль, спаси меня. Что я наделал? Вместо того чтобы восстановиться, его разум был бы еще больше разрушен к тому времени, когда произойдет извлечение.

Тем не менее, решив, что, по крайней мере, должен проверить, нет ли травм, чтобы она не истек кровью на его единственной койке, он глубоко вздохнул, затем убрал волосы с лица человека.

Жар затопил его. Он наклонил голову, оценивая ее. Как будто это могло ослабить давящее напряжение в его груди, когда он смотрел на ее лицо. Этого не произошло. Но он поймал себя на том, что наклоняется ближе, желая, чтобы боль терзала его сильнее.

К великому огорчению Айрика, он нашел ее красивой. Каждая мысль после этого осознания рождалась в иррациональной части его разума, где царили любопытство и удивление.

В ней не было ничего особенного, что ему нравилось. На самом деле, каждая ее черта, рассматриваемая независимо, была неправильной — слишком нежной, слишком яркой, слишком мягкой. Но в целом каждая деталь подходила друг другу, от носа до округлой челюсти и слегка приоткрытых губ. Как будто взятый из сюрреалистического сна, где все было странно, но потрясающе так.

Наклонившись еще ближе — опасно близко, — он откинул ее густые волосы назад, чтобы они не мешали. Кончиком пальца он провел по изгибу ее темной брови. Затем коснулся черных ресниц, касавшихся ее щек, надеясь пробудить какой-нибудь низменный инстинкт.

Ничего. Даже не дрогнуло.