Сонная, я сажусь и моргаю от серого света, проникающего через окно. Мой телефон сообщает, что уже утро. Я проспал почти весь вчерашний день.

Я не ужинал.

Иисус.

Знакомый ужас поселяется глубоко в моей груди. Вот как это начинается — я возвращаюсь к той версии себя, которая родилась в день, когда он ушел. Тот, кто не знал, как дышать без него. Я не понимала, насколько плохо ему стало, пока не появился заголовок о передозировке. Пока я не увидела его глаза прошлой ночью. Притупленный, опустошенный, уже наполовину пройденный.

Говорят, когда ты любишь кого-то, ты отпускаешь его.

Я, блядь, не могу этого сделать.

После того, как я позаботился о Нове и проглотил кусочек тоста, который едва ощущаю, остальное встает на свои места. Я точно знаю, что мне нужно сделать. Студия сегодня пуста. Никаких клиентов. Никаких помех. Только я, краски и звук.

Если я собираюсь пережить это, мне нужно исчезнуть на некоторое время.

Я нажимаю кнопку воспроизведения, и “Right Here” Лил Пип заполняет студию, басы вибрируют сквозь пол, сквозь мои ребра. Я скручиваю волосы в неряшливый пучок, беру чистую кисть и смотрю на чистый холст.

Сначала отвечает цвет.

Синий. Пурпурный. Золотые прожилки, прорезающие темные тона, словно свет, пытающийся проникнуть внутрь. Каждый оттенок вытягивает из меня что-то сырое, каждый мазок — чувство, для которого у меня пока нет слов. Вот как я понимаю этот шум. Моя грудь широко раскрывается, изливая всю свою душу на холст. Мне страшно. Я зол. Мне... грустно.

Я начинаю рисовать быстро и неаккуратно, щетина скользит по холсту, как разразившийся шторм. Музыка разносится по студии, басы низко рокочут в моей груди, и внезапно...

Я снова там.

~ Воспоминание ~

Он примостился в углу своей спальни, гитара покоится у него на бедре, пальцы легко перебирают струны, пока Лил Пип напевает из динамиков. Его голос присоединяется — хриплый и душераздирающе красивый, как будто слова вырываются прямо из его груди.

Я не могу перестать пялиться.

Его волосы продолжают падать ему на глаза, и он продолжает отбрасывать их, тихо смеясь про себя во время игры. Он больше рокер, всегда им был, но он может спеть что угодно. Мы вместе всего несколько месяцев. Мне семнадцать. Ему восемнадцать.

Кажется, что это уже вечность.

Он останавливается на середине куплета и смотрит на меня, приподнимая брови, кривая улыбка растягивает его губы. “Что?” - спрашивает он.

Я ерзаю на кровати, нервы на пределе. Затем, не особо задумываясь, спрашиваю: “У тебя когда-нибудь ... был секс раньше?”

Он замирает. Затем издает тихий смешок. “Да”, - говорит он, пожимая плечами после паузы. “Однажды”.

Что-то сжимается у меня в животе.

Он тут же откладывает гитару в сторону и наклоняется ко мне, осторожно убирая мои волосы назад. - Эй, - бормочет он, теперь более мягким голосом. “ Никакого давления. Совсем никакого, хорошо? Я счастлив не торопиться”.

Облегчение захлестывает меня. Прежде чем я успеваю обдумать это, я наклоняюсь и целую его.

Он целует меня в ответ, медленно и осторожно. Его рука обхватывает мой подбородок, большой палец касается теплой кожи, а язык касается моего. Мое сердце кажется слишком большим для моей груди, как будто оно может разорвать меня на части.

На заднем плане играет песня “Right Here” Лил Пип, и что—то наполняет меня изнутри - так сильно, что становится больно. Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы вздохнуть, наши губы все еще соприкасаются, и он изучает мое лицо своими карими глазами.

“ Ты в порядке? - спрашивает он с дразнящей мягкостью в улыбке.

Мое горло сжимается. Слова кажутся хрупкими, но я не могу их сдержать. “ Я... Мой голос едва слушается. “...Я люблю тебя, Джуд”.

Его улыбка озаряет меня, как солнечный свет, пробивающийся сквозь пелену облаков. Он снова целует меня, на этот раз глубже, как будто сдерживался. Когда он отстраняется, его большой палец гладит меня по щеке.

“ Я тоже люблю тебя, Эмма, ” шепчет он. — Я так чертовски рад, что ты это сказала - я был готов взорваться.

Я расхохоталась, все еще утыкаясь лицом в его руку. И я знаю, без малейших сомнений, что он мой навсегда.

~*~

Моя губа дрожит, и я сильно прикусываю ее, но это не останавливает слезы. Они все равно льются, капая на мои измазанные краской руки. Я провожу полосой по холсту, и боль в моей груди превращается в цвет и движение.

Я почти слышу его. Этот тихий смех.

Мои руки дрожат, когда я рисую, слезы скатываются по лицу и падают на холст, разжижая пигмент. Я не вытираю их. Я позволяю всему течь. Каждое воспоминание. Каждая строчка из каждой прекрасной песни, которую он пел мне. Каждый цвет, который когда-либо напоминал мне о нем.

Песня повторяется снова. И снова. И снова.

Я его не выключаю.