Я смотрю на Хадсон, приподняв брови, словно мы на самом деле разговариваем. Хотя мы с ней обычно прекрасно общаемся, не то чтобы мы пользуемся настоящими словами. Но моя кошечка понимает, к чему я клоню, издаёт короткую трель и спрыгивает со стола. Без сомнения, чтобы отправиться к настенному комплексу, который я установила для неё, чтобы она могла смотреть на любых людей сверху вниз, как на крестьян, которыми они и являются.

— Извинения приняты. Но довольно любезностей. Приступим к нашему общению с судьбами.

Немного кэмпово10? Возможно. Но в этом и суть. Хотя люди любят это отрицать, любят настаивать только на утончённости или высоколобой интеллектуальности, правда в том, что не нужно быть оракулом, чтобы увидеть: люди обожают кэмп. К тому же чем напряжённее времена, тем лучше ощущается кэмп.

И как ни крути, мир становится чертовски напряжённым.

— Верните внимание к хрустальному шару и поведайте мне, какую мудрость вы желаете испросить у судеб.

— Простите?

Я вздыхаю.

— Снова посмотрите в хрустальный шар и спросите то, что хотите спросить.

— Хорошо.

К счастью, она так и делает. Пока она успокаивается, я поднимаю взгляд, чтобы изучить её и холст, который она начинает заполнять.

Что я вижу? Что я вижу?

Я оставила духовку включённой? Нет, когда ты вообще в последний раз готовила?

Сосредоточься! Я и сосредоточена!

Я слишком стараюсь?

Эй! Сосредоточься на цвет е !

Тряхнув головой, я прогоняю шум, нарастающий в мозгу, и направляю всё внимание на женщину, сидящую напротив. И наконец, когда все эти фоновые мысли затихают, я смотрю, как она раскрывается передо мной.

Всё начинается с кипящего, болезненно-лаймового дыма, который поднимается от пола, оставляя полосы гнили везде, куда добирается или где лопаются его пузырьки.

Тревога. Логично. Хотя моя клиентка держится совершенно собранно, я уже давно усвоила, что люди (особенно женщины) часто удерживают внутри себя целые бури. Под спокойной оболочкой у женщин бурлят жестокие водовороты едких эмоций.

— Глубоко вдохните через нос, — бормочу, продолжая наблюдать за гобеленом, который формируется вокруг неё. — Задержите дыхание в груди, потом отпустите.

Конечно, тревога не единственное, что заполняет пустое пространство моей маленькой комнаты для гаданий. Нет, там ещё есть алхимические завитки глубокого, прогнившего синего, цепляющиеся за всё, до чего могут добраться, словно застоявшийся сигаретный дым.

Ужас.

Есть и другие полосы, которые время от времени пронзают этот хаос: ярко-красная дымка ярости, жёлтые вспышки неуверенности, тускло-серые облака отрицания.

Это какофония цветов, которые кружатся и сражаются друг с другом, почти до боли в глазах. Для меня эта перегруженная картина не метафора и не абстракция. Она такая же реальная и осязаемая, как всё остальное.

Потому что я эмпат11.

— Потянитесь к тем самым глубоким, самым потаённым частям себя и откройте их. Позвольте судьбам пройти сквозь вас.

Конечно, я эмпат не в том смысле, в каком самые худшие люди в мире любят заявлять об этом в соцсетях. Я эмпат в оракульском смысле. В смысле магической крови. То есть я действительно вижу эмоции, почти как при синестезии12, и даже самые скрытые тайны и тщательно оберегаемые чувства оказываются обнажены. Каждая старшая дочь в семье Донму получала какой-нибудь дар зрения, и я не исключение.

У моей матери было предвидение, которое она превратила в довольно популярный образ экстрасенса. Её мать была медиумом и могла общаться с душами мёртвых и проводить их через себя. Её мать была телепатом, и так далее, и так далее до неё. Всё это ведёт к скромной мне, детектору эмоций.

Не буду врать, видеть всё, что чувствует человек (даже то, чего он сам не осознаёт) чертовски полезно, но это точно не так эффектно, как способность видеть буквальное будущее. Поэтому, спустя очень долгое время, я смирилась с тем, что не пойду по стопам великой Офелии Донму и позволю «Haus de Donmoue» тихо и достойно закрыться.

Но потом умерла моя мать.

Для одной из нашего рода это случилось удивительно рано. Ей было всего семьдесят. Мать родила меня в сорок пять, так что времени вместе у нас было не так уж много. И внезапно я обнаружила, что не готова отпустить дело, которое построили моя мать и бабушка.

Так что я решила принять мантию Офелии Донму, урождённой13 Энни, и стать её официальной экстрасенсорной наследницей. Получается более-менее нормально, или по крайней мере настолько нормально, насколько можно представить для человека, у которого вообще нет предвидения.

Что у меня действительно есть, так это СДВГ.

— Ваш дух переполнен, — говорю я, всё ещё глядя на женщину и впитывая всё, что могу о ней узнать, не только техниколорную миазму за её спиной. — Вы боитесь, но также боитесь самого этого страха. Вы разрываетесь. Судьбы не могут пробраться через такую муть.

— Вы всё это чувствуете? — женщина делает короткий вдох.