А ещё мне нравится, как много маминого я всё ещё вижу в этом месте: подъездную дорожку, где она учила Лютера, Криса и меня кататься на велосипеде, сады, за которыми когда-то так заботливо ухаживала, её комнату для рукоделия на втором этаже восточного крыла. Я не представляю, как живу в месте, где больше не могу видеть, трогать или ощущать запах этих вещей. Может, это и делает меня маменькиным сынком, но мне не особенно есть до этого дело.

Мысли о матери всегда делают меня немного задумчивым, и к тому моменту, как я заезжаю в гараж и паркую машину рядом с дюжиной с лишним других наших автомобилей, я уже глубоко погружён в себя. Хотя моя семья весьма состоятельна, никто из нас никогда по-настоящему не был помешан на машинах, поэтому наша коллекция куда скромнее по сравнению с семьями Челсингтон, Шевалье или ДельМартино. Шевалье, МакЭлрой и моя собственная семья составляют триаду самых могущественных стай Восточного побережья.

Мы, ВанМарки, кичимся достатком иначе, в основном едой и нашим поместьем, но мне нравится думать, что это более тонко.

Оказавшись внутри, я вешаю ключи на крючки, которые когда-то сделала наша мать. Это маленькая безвкусная вещица из глины и акриловой краски, но я нежно её люблю.

Ещё не так давно кто-нибудь из персонала всегда стоял у двери, чтобы поприветствовать нас и забрать у нас ключи, но после того как трое из пяти детей съехали, мы сильно сократили бо̀льшую часть вспомогательного персонала, который когда-то был у нашей семьи. Даже Паррасида, главная семья прислуги, поддерживавшая все три ведущие стаи нашего региона, в основном перестала на нас работать. Их дочь Александрия до сих пор делает свои сложные торты и сладости для наших особых мероприятий и праздников, а их сын иногда обеспечивает сменную охрану, когда это необходимо, но на этом почти всё.

К моему удивлению, сокращённый штат мне даже нравится. С ним проще задерживаться в тишине и не чувствовать, будто кто-то наблюдает за мной всякий раз, когда мне нужно снять напряжение. Всякий раз, когда мне нужно перестать быть таким безупречным и всегда собранным средним сыном.

И сейчас, конечно, тихо, что не так уж необычно. Лютер и мой отец наверняка в кабинете разбирают одну потенциальную пару для моего старшего брата за другой.

Взяв из нашего холодильника бутылку воды, я поднимаюсь наверх, к любимому рабочему месту отца, но примерно на середине лестницы понимаю, что ничего не слышу.

Я замираю, напряжённо прислушиваясь. Эта абсолютная тишина совершенно мне чужда. Даже если бы брат и отец молча читали, я должен был бы слышать их сердцебиение, шелест бумаг. Я должен был бы чувствовать их запах — личный запах каждого или любые феромоны, любые эмоциональные сигналы. Я также должен был бы улавливать их личную охрану.

Что-то не так.

Волоски на затылке встают дыбом, и я подпускаю своего волка так близко к поверхности, что мои когти твердеют и вытягиваются, мышцы рук утолщаются, наслаиваясь одна на другую. Если кто-то собирается застать меня врасплох, его ждёт крайне неприятный сюрприз. Может, я и не следующий в очереди нашей семьи, но это не значит, что со мной не нужно считаться.

Добравшись до кабинета отца, я замираю по другую сторону двери, чтобы убедиться, что не выдумываю эту давящую тишину. Полное отсутствие звука. Но всё выглядит так, словно за дверью вообще ничего нет. Ни скрипа половиц, ни звуков старого особняка, что расширяется и сжимается от перепадов или покачивается на ветру. Просто…

Ничего.

Я отступаю на шаг и бью ногой в дверь. Бью сильно. Если окажется, что я всего лишь параноик, я без проблем извинюсь и переживу стыд за устроенную сцену. Но каждый инстинкт в моём теле кричит, что в этой ситуации есть что-то неестественное.

— Оте…

Я так и не успеваю выговорить слово полностью, потому что открывшаяся мне картина потрясает до самой глубины, отнимая любые слова, которые у меня могли быть. Каспиан ВанМарк, мой отец, сидит в своём кресле, и из его груди торчит серебряный клинок.

Мой отец.

Я какое-то мгновение стою там, пойманный собственным шоком. Двигаются только глаза, пока я охватываю взглядом жуткую сцену. Формально охрана моего отца и брата тоже находится в комнате, их куски и обрывки разбросаны повсюду, как в мрачной версии теста Роршаха6, созданной из крови и внутренностей.

Стряхнув с себя оцепенение, я бросаюсь к ближайшей… Боже, как мне это назвать? Куче кровавой плоти. Я вижу обрывки одежды, изорванной в клочья. Чей-то палец, кусок мяса, ступня, отброшенный ботинок, подходил ли он к этой ступне? Всё будто происходит вне моего тела, и я не могу связать то, что передо мной, с реальностью.

Но затем в этом месиве поблёскивает край кольца, которое я узнаю̀ мгновенно. Хотя мозг вопит, чтобы я остановился, чтобы ни к чему не прикасался, я вытаскиваю его.

Я не знаю, чего ожидать, (да кто вообще может знать в такой ситуации?), но последнее, что я мог бы предвидеть, это что вместе с ним потянется кисть, а затем тяжёлая мускулистая рука.

— Л-л-лютер? — выдавливаю, роняю изорванную конечность и падаю на задницу, отползая назад.

Моё сердце грохочет, и уверен, что меня сейчас вырвет, но вместо этого я просто сижу там, пока разум пытается рационализировать кошмарную сцену, на которую я наткнулся.