— Что ты имеешь в виду под «что ты имеешь в виду»?

— Ты ведь не экстрасенс, да? Тогда что ты увидела в кабинете, если это были не видения?

— Я… — она качает головой, и я практически вижу, как её мысли встряхиваются и складываются заново, словно стекляшки в калейдоскопе. — Клянусь, мне казалось, я упоминала, что я эмпат.

«Неважно, что она дриада, потому что я грёбаный эмпат, а не экстрасенс!»

Я тру переносицу, стараясь не отвлекаться на то, какой очаровательной нахожу эту женщину, особенно когда она искренна. Без сомнения, это просто часть её аферы.

— Разве сейчас каждый второй вместе со своей мамочкой не заявляет, что он эмпат? — спрашиваю я. — И какое отношение к этому имеет чувствительность к чужим эмоциям?

— Нет, не в этом смысле. Уф, ненавижу, что термины из поп-психологии испортили люди, которые используют их не по назначению, — фыркает Черри. — Когда я говорю, что я эмпат, я имею в виду буквально. В старом, мифологическом смысле. Я вижу эмоции других людей как физические вещи, существующие в этом мире, а через прикосновение иногда могу разделить с ними эти же эмоции.

Она тяжело вздыхает.

— Мне несколько раз удавалось манипулировать эмоциями, но это гораздо сложнее, и получалось у меня только с пьяными людьми или детьми. Моя мать говорила, что это скорее подсознательная штука, поэтому, возможно, мне легче устанавливать связи, как на чёрном рынке, но я предпочитаю думать, что это моя сияющая личность и бесконечный запас занимательных фактов, которые я могу вытащить в любой момент. Все любят занимательные факты.

Это… это что-нибудь меняет? По какой-то причине кажется, что да.

— Тогда зачем врать и говорить, что ты оракул?

— Потому что я и есть оракул! — я удивлён, насколько резким оказывается её голос. Резче, чем, наверное, я когда-либо слышал, но когда она снова заговаривает, язвительность уже исчезает: — Слушай, оракул — это общий термин для какого угодно количества даров. У моей матери были способности к предвидению, и она очень хорошо читала людей. Люди думали, что она может видеть их внутренние мысли или душу, но это было просто сочетание наблюдательности и видения будущего. Моя бабушка была медиумом. Она могла общаться с мёртвыми и проводить их через себя. Были телепаты. Телекинетики. Сноходцы. Да кто угодно! Все разные, но все оракулы.

Я перевариваю то, что она говорит, и постепенно моя шерсть перестаёт вставать дыбом, даже если часть моего разума шипит, что я слишком размяк.

— Значит, твоя мать тоже не была настоящим экстрасенсом?

— Ну, я бы сказала, что была, уже просто потому, что могла видеть будущее. И да, можно сказать, что её понимание людей и связь с ними не были магией, но это была она. И она научила меня видеть людей так, как другие не вкладывают ни усилий, ни времени.

— Зачем врать?

— Потому что у людей уже есть собственные предвзятые представления обо всём. О том, кто такой оракул, кто такой экстрасенс, кто такой эмпат. Они не понимают, и у них в голове куча идей, которые несправедливы ни к нам, ни к ним!

Похоже, она снова начинает заводиться, но мне кажется, я вижу её более уязвимую сторону, ту, что всегда была скрыта за притворством и ослепительной улыбкой.

— Мама хотела помогать людям. Начала она с того, что добыла доказательства для нескольких студенток, которые выяснили, что их всех накачали руфи77 в одном и том же баре. Всё шло тяжело, и сначала она почти всё запорола, но в итоге того парня поймали, и закон сделал то, что должен был сделать.

На меня обрушивается сразу целая куча информации, но вместо того чтобы подавлять, она как будто немного успокаивает меня. Данные безопасны. Факты — щиты. Конечно, если я вооружусь и тем и другим, разговор не сможет быть настолько опасным.

Если только Черри снова не лжёт.

И как мне узнать, лжёт она или нет? Абсолютное доверие, которое я испытывал к её способностям и экстрасенсорным силам, уничтожено, и собрать его обратно уже нельзя, правда?

— Затем она перешла к помощи жертвам домашнего насилия, потом к делам о неверности, в те времена нужны были определённые законные основания, чтобы развестись, и нужны были доказательства. Потом она помогала детям, оказавшимся в ситуациях насилия. И только когда она встретила моего отца и захотела остепениться, она решила уйти в коммерцию, — Черри жестом обводит комнату вокруг нас. — Именно тогда она превратила свой дом в «Haus de Donmoue». Вместо того чтобы быть именем, которое шептали те, кто в курсе, она стала… ну, не совсем известной в каждом доме, но уж точно местной знаменитостью.

— А где твой отец? — спрашиваю, понимая, что ни разу не слышал, чтобы она упоминала этого мужчину. Только покойную, великую Офелию. И, если уж на то пошло, я никогда не слышал, чтобы кто-то ещё его упоминал.