— Ещё раз, мне жаль. Я скажу это миллион и один раз и сделаю всё, что тебе нужно для искупления, но пожалуйста, пожалуйста, позволь мне и дальше помогать тебе. Знаю, что облажалась, но больше так не сделаю.

Логика диктует, что я должен устроить ей разнос. Разум диктует, что я должен сообщить о её мошенничестве… кому-нибудь. Опыт подсказывает: солгавший однажды солжёт снова.

Но я ничего не говорю.

Раздаётся тихое мяуканье, и к нам неторопливо подходит пушистая белая кошка.

— Эй, Хадсон. Я сейчас немного занята.

Кошке всё равно, как кошкам часто свойственно, и она запрыгивает на стол, настойчиво бодая женщину в руку.

— Прости, — говорит Черри, раскрывая руки, чтобы животное чинно в них забралось. — Она бывает немного настойчивой.

— Это у них в природе, — бормочу, глядя, как белая кошка практически сливается с бледно-розовыми волосами Черри. — Моя мать обожала кошек. Она выросла с ними. Правда, так и не смогла убедить отца завести одну.

— Твоя мать… это её украшения были в ящике?

Я киваю. Потом по какой-то причине начинаю рассказывать больше.

— Её обручальное кольцо, брачное ожерелье и брошь её бабушки. Она не особо любила блестящие вещи, цветы ей нравились больше драгоценных камней, но она говорила, что истории этих украшений куда ценнее любой денежной оценки.

— Ты скучаешь по ней, — Черри говорит это так буднично, что я немного теряюсь.

— Конечно, скучаю.

— Нет, я имею в виду, ты правда скучаешь по ней. Я это вижу, — глаза Черри скользят по мне, и я невольно задаюсь вопросом, что именно сообщает ей её зрение. — Хочешь, я тебе покажу?

В горле встаёт ком, и я просто киваю. Она снова поднимается на ноги, шуршит чем-то в забитом письменном столе в углу, а потом возвращается со скетчбуком и пачкой цветных карандашей.

— Это займёт всего пару минут, — говорит она, и её сине-зелёный взгляд пронзает меня. — Это не будет, типа, шедевром или вроде того, но я просто хочу, чтобы ты…

Она замолкает, начиная делать набросок. Я смотрю на неё с напряжённым вниманием, даже когда внутри меня бушует война.

Неужели меня правда второй раз принимают за дурака? Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы вышел за дверь и больше никогда с ней не заговорил.

Но я не могу заставить себя это сделать.

Не потому, что она имеет надо мной какую-то неотвратимую власть, а потому, что выйти за дверь означает потерять единственного человека, который поверил мне, когда я думал, что кто-то ещё охотится на моих родных. А ещё единственного человека, который способен распознать ассасина одним взглядом.

Если только она не врёт и об этом тоже.

Уф. Я ведь не смогу через это переступить, правда? И почему должен? По правде говоря, я едва знаю эту женщину, а любое притяжение, которое я к ней чувствую, лишь результат её аферы.

Только ли в этом дело?

Я не знаю. Всего неделю назад я был средним сыном со средним именем и думал, что моя жизнь уже определена. Теперь у меня нет альфы, его наследника не стало, а мы всё ещё оповещаем всех членов нашей стаи и одновременно пытаемся выяснить, кто убил его и проник в наше поместье, даже не задев ни одной магической сигнализации.

Это слишком. Как можно ожидать, что один-единственный мужчина примет разумное решение в такой ситуации? Мне кажется, меня вот-вот сожрёт буря внутри, словно само количество чувств и мыслей может заставить меня взорваться.

Покой. Безмятежность. Контроль!

Вдох. Выдох. Ты можешь контролировать только то, что можешь контролировать.

Покой. Безмятежность. Контроль.

Мои внутренние мантры мало помогают. Я чувствую, как начинают зудеть дёсны и хрустеть кисти рук. Как я перешёл от того, что месяцами не обращался в волчью форму, к тому, что за одну неделю уже дважды едва не теряю контроль и не срываюсь в неё?

Двух членов моей семьи убили, а кто-то пытается добить остальных, — горько подсказывает мой разум.

Но я не могу так думать. Мне нужно… нужно…

— Эй, всё в порядке.

Я моргаю, понимая, что полностью упустил концентрацию, и опускаю взгляд на стол: Черри перестала рисовать. Она кладёт ладонь на мою руку.

Для меня так чуждо, как легко Черри даются прикосновения. Кажется, она никогда не боится сделать это неправильно или перейти границу. Для неё это так же естественно, как дыхание.

— Чувствовать всё, что ты чувствуешь, — нормально, и это не обязано иметь смысл. Тебе не нужно это оправдывать, объяснять или что-то ещё. Можно просто быть в этом, и в конце концов оно пройдёт.

Немного странно слышать психотерапевтические фразы от женщины, которая по умолчанию легкомысленна и язвительна, но слова приносят утешение. Ужасно оказаться в плену эмоциональной бури, но я сижу в доме, целый и невредимый, в безопасности, и могу прожить каждое чувство одно за другим.

Я… я могу это сделать.