Несмотря на жестокий голосок в глубине головы, который шепчет, что я слаб, что я недостаточно мужественен, я делаю глубокий вдох и пережидаю бурю.

Это не самое лёгкое, что мне приходилось делать, но после последней недели моей жизни и не самое трудное. Удивительно, но мягкое шуршание карандашей Черри по скетчбуку помогает мне собраться, пока я ищу свой покой.

Не забудь безмятежность и контроль, — насмешливо поддевает горькая часть моего разума.

Мгновение растягивается, может, на десять минут, может, на двадцать, не могу сказать точно. Знаю только, что к тому моменту, как она прочищает горло, мне уже не кажется, будто меня разрывает в разные стороны между внутренним волком и скорбящей человеческой формой.

— Я закончила, если хочешь посмотреть, — говорит Черри, её голос почти шёпот. — В итоге я нарисовала два.

— Два? — спрашиваю я, открывая глаза и видя, что не-экстрасенс выглядит почти смущённой.

— Да, то, что я вижу, когда ты думаешь о своей маме или о защите родных, и ещё одно — прямо сейчас. Это… я знаю, глупо, но просто хотела, чтобы ты увидел.

Я киваю, потому что понимаю. Не могу представить, каково это — жить в мире, где вся твоя реальность окрашена чужими эмоциями, и при этом совсем не иметь никого, с кем можно этим поделиться.

— Ладно, была не была.

Она разворачивает скетчбук, держа его так, чтобы я мог видеть обе страницы сразу. Оба наброска меня — всего лишь серые силуэты без отличительных черт, но это нормально, потому что суть не в этом.

Суть во всём, что у меня за спиной.

На одной странице фон весь состоит из милых, мягких оттенков: тёплого жёлтого и кораллового, с акцентами нежно-розового и мерцающего золота. Я даже не знал, что карандаши дают такой металлический блеск.

Всё такое мягкое. Там мерцающие маленькие облака и пузырьки, лепестки цветов и маслянистые лучи света.

А внизу — лужица синего. И несмотря на то что я ни капли не эмпат, даже в поп-культурном смысле, я точно знаю, что это.

Это моя тоска по матери. Горе тяжёлое, но текучее, не омут у моих ног, грозящий меня поглотить. Нет, когда-то, может, оно и было таким, но теперь уже нет. Теперь это просто меланхоличное присутствие. Немного необходимой темноты, чтобы помнить её свет и всё прекрасное, чем она наполнила моё детство.

— Это… — качаю головой, не в силах найти подходящие слова для того, что хочу сказать. Мой взгляд перемещается ко второй странице, и я снова заворожён.

Потому что Черри не нарисовала спокойного, всегда практичного третьего сына. Не нарисовала альфу-перевёртыша, готового сделать всё необходимое, чтобы защитить свою семью. Даже не нарисовала бизнесмена. Именно таким меня увидел бы посторонний или случайный знакомый.

Но не она.

Вторая картинка — полная противоположность первой во всём, в чём только возможно. Вместо приятного смешения утешающих цветов и осязаемого свидетельства нежных чувств, которые оставила после себя моя мать, там какофония ярких, но противоречивых оттенков. Злые красные молнии, зелёные газовые облака, выглядящие особенно мерзко. Синие бурлящие формы с острыми углами более глубокого тёмно-синего и чёрного внутри. Серые росчерки туда-сюда, отражающие мои разбросанные мысли всякий раз, когда я теряю контроль.

И Черри это видит. Видит всё.

Она видит меня.

Я смотрю на одну страницу, потом на другую. На одну страницу, потом на другую. Наверное, мне должно быть неуютно и уязвимо от того, что кто-то способен так легко нанести на карту запутанную бурю внутри меня, но я чувствую совсем не это. Это ощущается…

Это ощущается как освобождение.

Словно и кошка что-то почувствовала, Хадсон поднимается с колен Черри, и подходит ко мне, мурлыча вовсю, пока трётся о мою грудь.

— Она просит, чтобы ты её подержал, если хочешь, — говорит Черри. Лёгкая дрожь в её голосе выдаёт неуверенность.

У меня возникает отчётливое чувство, что она тоже ощущает себя немного обнажённой, немного разодранной по краям. Я могу сказать ей, что она несёт полную чушь, или что рисунки ничего для меня не значат, или даже что она их выдумала.

Но, как ни безумно, я ей верю.

Я глажу кошку, позволяя ей мурлыкать и месить лапками мои плечи, пока мы с Черри сидим в тишине.

Ей наверняка нелегко, особенно если то, что она сказала о своём СДВГ, правда. Внезапно чрезмерное количество кофеина, которое она потребляет, обретает куда больше смысла. Скорее всего, она занимается самолечением.

У оракулов что, не было медицинской страховки?

Об этом стоит подумать в другой раз, потому что я на пределе. Я чувствую то, к чему никогда не был готов. Я не могу отрицать эту связь со странной женщиной, которая лгала мне при каждом нашем взаимодействии. В этом нет смысла, и всё же в этом есть идеальный смысл.