Не делал ни одного резкого движения и не совался в слепую зону за хвостом. Опустился на корточки у правой задней лапы, положил ладонь ему на бедро — чтобы знал, что кто-то есть — и запустил Анализ.

Пульс: 61.

Частота дыхания: 15.

Температура: 38.4.

Мышечный тонус. Правая задняя лапа: 44%. Левая задняя: 79%.

Поверх контура лёг слой «Ветеринара Юга», и сустав раскрылся передо мной как на вскрытии.

Хрящ истончился почти до прозрачности — там, где у здорового зверя лежит упругая подушка, у Хрома осталась стёртая плёнка. Сосуды вокруг набухли и налились багровым: воспаление шло годами, никто его не гасил, и оно спокойно грызло бедолагу изнутри. Стихийные каналы, что шли к лапе от позвоночника, сузились до тонких оранжевых нитей и не работали. Мышцы вокруг сустава окаменели — тело зажало больное место в тиски и держало так, чтобы не двигать.

Я подтянул к себе плошку с горячим отваром.

Развёл ту самую мазь Буко кипятком до жидкой кашицы, обмакнул в неё сложенную ткань и приложил компресс к суставу. Желчь гиен берёт своё — она гонит кровь в кожу и разгоняет застой.

Хром дёрнулся.

Непривычное тепло его напугало, старик подобрал лапу и коротко рыкнул в ведро, не отрываясь от рубца. Я придержал компресс ладонью и дал ему привыкнуть. Через минуту зверь снова зачавкал.

Процесс пошёл.

Сосуды вокруг сустава начали расширяться, багровое пятно посветлело и растеклось шире — кровь пробивалась туда, куда годами не доходила. Вот этого я и ждал.

Теперь начиналось самое неприятное.

Я убрал ткань и взялся за окаменевшие мышцы. Гладить тут бесполезно — под пальцами лежали жгуты, которые за годы задубели и держали сустав мёртвой хваткой. Их надо было продавливать. Нашёл край первого жгута, упёрся большими пальцами и медленно пошёл вглубь, с нарастающим нажимом, до самой кости.

Хром зашипел.

Из ноздрей ударил пар. Старик оторвался от ведра и вывернул шею назад, ко мне, и в глазах у него плеснуло всё сразу: боль, злость и та ярость, из-за которой люди в Яме таскали цепи.

— ГРРРРРРРРР.

Кара за решёткой напряглась. Шип шагнул вперёд.

Я опустил глаза на уровень его груди, чуть отвернул лицо, чтобы не фонить адреналином, и положил вторую ладонь ему на основание челюсти, там, где под толстой чешуей прятался узел тройничного нерва.

Жёстко, всей пятернёй, вдавил пальцы в сочленение.

Раз.

Два.

Три.

Ритмичное, точечное давление. Добавил к этому низкочастотное гудение связками — просто глухой рокот в груди. Вибрация крупного, спокойного сородича. У рептилий сенсорика завязана на вибрации костей черепа. Я перегружал его рецепторы монотонным сигналом, принудительно гася вспышку агрессии в примитивном мозгу. Боль в лапе никуда не делась, но фокус внимания дрейка сместился.

Прошло несколько секунд, и Хром моргнул. Второе, прозрачное веко медленно наплыло на глаз.

Пар из ноздрей пошёл слабее, челюстные мышцы под моими пальцами расслабились. Ярость ушла, сменившись тупой покорностью инстинкту. Он повернулся к ведру и снова зачавкал, а я вернулся к окаменевшим жгутам на ноге.

Шип шумно выдохнул.

Дальше пошло легче. Я продавил три жгута по очереди, разбил самые тугие узлы и всё это время следил, как расходится кровь. К концу процедуры оранжевые нити стихийных каналов чуть раздались вширь, но так и не замерцали.

Я вытер руки и вышел из загона.

Хром расслаблено лежал на подстилке, вытянув правую заднюю лапу — впервые за все дни, что я его знал. Она даже распрямилась чуть больше, чем вчера.

— Ты чего с ним делал? — спросил Шип. Голос у него сел. — Он же тебя убить хотел.

— Хотел, — согласился я. — А потом передумал.

— Так не бывает.

— Бывает, если зверю понятно, что происходит. — Я забрал у Кары пустое ведро. — Он не понимает слов, зато отлично читает намерение. Пока я работаю спокойно и не сомневаюсь — он терпит. Так что, ты всё ещё хочешь поговорить о методах? Захочешь поучиться, скажешь.

Шип покачал головой и промолчал.

Я оглянулся на загон. Один компресс и один сеанс ничего не решают — так, сдвинули прогресс на ноготок. Хрящ у него уже не отрастёт, годы не вернуть. Но кровь я туда пустил, мышцы разжал, и если делать это каждое утро, без пропусков, то через месяц дрейк начнёт нормально ступать на лапу. Через два — забудет, что хромал.

— Хром достаточно привык к нам. Будешь так делать каждое утро, Шип, без единого пропуска, — я не стал ждать ответа и направился к Танису, который копошился в саду.

Старик стоял по пояс в крапиве, в грубых рукавицах, и с натугой тянул толстый стебель. Работал он на чистом упрямстве. Лицо пошло красными пятнами, а грудная клетка ходила ходуном.

Я мысленно выругался. С его вчерашней аритмией такая становая тяга — прямой билет в могилу.

— А ну брось, — рявкнул я, подходя ближе. — Тебе, с твоим сердцем, нельзя так упахиваться!