Двор встретил меня стуком инструмента и запахом извести — мастера сворачивались после дня работы.

Я шагнул за ворота, и из-под навеса тут же метнулась серая тень.

Серый.

Щенок подбежал почти вплотную, но вдруг затормозил. Шерсть на его загривке встала жёстким гребнем. Он опустил морду, втянул носом воздух у моих сапог и глухо зарычал. Но не на меня, а на то, что я принёс с собой.

Мой пульс всё ещё был слегка ускорен после встречи со шпионом в переулке. На одежде осел запах городской толпы, чужого пота и моего собственного не сброшенного адреналина. Для территориального хищника я сейчас фонил угрозой, как ходячая сигнальная ракета.

Обычный человек начал бы успокаивать зверя голосом или потянулся бы погладить. Грубейшая ошибка. Нависающая рука для взвинченного пса — это атака, даже если вы связаны.

Я молча опустился на одно колено, становясь с ним вровень. Выдохнул, принудительно замедляя собственное сердцебиение, и просто протянул ему раскрытую ладонь снизу вверх.

Серый подался вперёд. Влажный нос ткнулся в пальцы, шумно втягивая запахи. Через нашу связь, которая пока была тонкой, как паутинка, я послал ему волну абсолютного спокойствия.

Я вожак. Угроза осталась за периметром. Здесь мы дома.

Рык оборвался. Гребень на холке опал. Шакал фыркнул, словно выдувая из ноздрей чужой запах, и уверенно боднул головой мою ладонь. Я жёстко, с силой промял ему мышцы за ушами и провёл вдоль шеи, закрепляя тактильный контакт.

Зверь принял меня обратно в стаю. Я поднялся, чувствуя, как от этого простого ритуала напряжение прошедшего дня наконец-то отпускает и меня самого.

Направился к флигелю, когда мой взгляд зацепился за Таниса.

Старик выглядел скверно.

Лицо посерело, дышал он тяжело, а у груди держал ладонь. Он чуть надавливал, будто пытался унять что-то внутри.

— Танис? Что такое?

— Да ерунда. — Он поморщился и махнул свободной рукой. — Давит немного вот тут. Устал за день, крапиву эту клятую весь день корчевал. Пройдёт.

Мой хвалёный «Анализ» и «Ветеринара Юга» на людей не работали.

Я шагнул ближе и положил ладонь ему на грудь, поверх его руки. Сердце под пальцами толкалось неровно. Первый удар был сильным, а следующий смазывался, потом шла заминка, будто мотор пропускал такт, и снова частил. Я не врач и не мог поставить диагноз, но и так ясно — работает не так, как надо.

— Часто у тебя это?

— Да живу с этим двадцать лет, Рик. — Танис мягко отстранился. — Приходит и уходит. Всё нормально, поверь старику. Мне бы лечь, и к утру отпустит.

Спорить не стал — надавишь на него, и он упрётся из гордости. Но поставил жирную зарубку.

— Ложись, — сказал я. — Крапиву завтра Нойс докорчует. И если ночью прижмёт — буди меня, не геройствуй.

— Разбужу, разбужу. — Танис уже ковылял к флигелю. — Не хлопочи над стариком, у тебя дел без меня хватает.

Он ушёл, а я постоял, глядя ему вслед, и не мог избавиться от чувства тревоги.

Вечер я досиживал во дворе с Шипом.

Мы устроились у догорающего костра и говорили о деле — как будем работать со зверьём, когда встанут новые загоны. Шип сжимал свой эспандер, щурился на угли и спорил уже беззлобно.

— С Притворщиком сам буду работать.

При имени этой твари Шип покосился на тёмный угол кормовой.

— Всё-таки не даёт он мне покоя, этот зверь, — проворчал укротитель. — Неправильный он какой-то.

— Неправильный, — согласился я. — Пойду, гляну на него на ночь.

Я взял лампу и подошёл к перегородке. Отодвинул заслонку смотрового окошка.

Притворщик сидел в углу и смотрел на меня. Ледяные глаза поймали свет лампы и не мигали. Замер, приглядываясь, и тварь тоже застыла — в точности повторив мою неподвижность. Я чуть склонил голову набок. Через секунду Притворщик склонил свою — под тем же углом, зеркально.

Он копировал меня, как делал это всегда.

Я поставил лампу и медленно, напоказ, поднёс ко рту флягу с водой, отпил. Зверь следил за каждым движением. Потом я просунул в загон плошку с водой и стал смотреть, как он пьёт.

Вот тут и пряталась загадка, от которой у меня чесались руки. Притворщик лакал воду — и одновременно ровно, без сбоя, дышал. Ни поперхнулся, ни захлебнулся, будто вода и воздух шли разными путями и не мешали друг другу. У любого зверя глотка и дыхательное горло — общий перекрёсток, потому и давятся, когда торопятся. А у этого внутри стоял какой-то шлюз, который разводил потоки.

Полное анатомическое разделение дыхательных путей и пищевода. Ни один сухопутный хищник в здравом уме так не эволюционирует — природа не тратит ресурсы на такие сложные вещи без нужды.

Я смотрел на это и в который раз упирался в стену. Внутри у твари бились два сердца в разном ритме. В глотке стоял шлюз, какого не бывает у зверей. Уши слушали каждое своё. Такую тварь не родила бы ни одна самка.