Сегодня на конце палки болтается тряпка. Через месяц я заменю её на жёсткую кусалку. А когда он вырастет, эта тряпка станет невидимой. В бою мне достаточно будет указать взглядом или через связь на уязвимый анатомический узел врага — стык брони, открытую артерию, нервный центр — и Серый ударит ровно в эту точку, с точностью до миллиметра. Ему не придётся ничего объяснять или ломать его инстинкты. Он просто пойдёт за невидимой мишенью, потому что его нервная система знает: точный удар в цель означает награду. Я строил управляемую биомеханическую ракету.

Дальше взялся за выдержку.

Эту часть я любил меньше, но она решала всё. Зверь, который при виде еды её просто жрёт — это обычная пасть на четырёх лапах. А вот тот, который держится — уже инструмент.

Я бросил кусок мяса на землю, прямо перед мордой Серого.

Щенок быстро дёрнулся к нему всем телом, на голом рефлексе. Я рявкнул и одновременно вбил по связи глухой запрет: нельзя.

Серый замер.

Он застыл в шаге от мяса, вытянувшись в струну. Всего щенка выкручивало от желания. С подбородка закапала слюна, мышцы на плечах мелко дрожали, задние лапы подрагивали и подбирались под корпус для рывка. Серый тонко, придушенно заскулил сквозь зубы — так скулят, когда терпеть уже нечем.

Но он не двинулся.

Поднял морду и посмотрел мне в глаза, и я держал его взглядом и этим ментальным запретом. Прошло пятнадцать секунд. Слюна капала на пыль, лапы подрагивали, а зверь стоял и смотрел на меня.

— Можно, — ровно сказал я.

Серый рванул к мясу и проглотил его в один укус.

Я повторил ещё раз, потом ещё. С каждым разом пауза росла — за пятнадцатью секундами шло двадцать, потом двадцать пять. Он выдерживал. Страх тут ни при чём — щенок просто понял, что щелчок и разрешение приходят от меня, и так будет всегда, если подождать.

Через сорок минут работы пришлось остановиться.

Укрепление связи с Зверем Духа: +5.

Система отсыпала мне крохи. Но она подтвердила главное — я иду верной дорогой. Каждая такая крошка означала, что связь между нами крепнет так, как задумано. Вот только никакой шкалы прогрессии не было, либо я её ещё не видел, так что придётся идти по приборам.

Опустился на землю рядом со щенком.

Социальный контакт с хозяином: минимум 2 часа в сутки.

Что ж, если даёт хоть какую-то подсказку, грех отвергать это.

Посмотрел на строящуюся стену и снующих рабочих, которые то и дело косились на нас. Дел была гора. В прошлой, земной жизни, я бы уже вскочил и побежал проверять сметы или заниматься зверьём. Но здесь правила диктовала физиология Зверя Духа. Не досижу — не получу следующего уровня доверия и связи.

Прислонился спиной к теплому камню флигеля и вытянул ноги.

Вынужденный простой.

Серый потоптался и тяжело привалился к моему бедру.

Час прошёл незаметно. Потом пошёл второй. Щенок вылизал переднюю лапу, повозился, устраиваясь поудобнее, и наконец положил морду мне на бедро. Он тяжело вздохнул, как собака, которая укладывается надолго, и обмяк всем телом. Через минуту малыш засопел, изредка дёргая лапой во сне.

Я не шевелился.

Двор жил своей жизнью. У стены стучали молотки — работники поднимали кладку в северо-восточном углу. От кормовой тянуло дымом и варевом. За загонами Кара гоняла Сирку через препятствия — сложила из брусьев барьер, и гончая раз за разом брала его, а сестра подгоняла её голосом и смеялась.

Внутри у меня стало спокойно.

Первый раз с той минуты, как я очнулся в чужом теле, мне не хотелось никуда бежать. Я сидел на своей земле, с тёплым зверем на коленях, и понимал странную вещь — я дома.

На землю рядом легла тень.

Шип подошёл со стороны загонов, увидел спящего Серого и остановился в трёх шагах. Он ничего не сказал, только коротко кивнул мне — укротитель понимал такие вещи без объяснений.

— Хромом можно заняться, — сказал он вполголоса. — Загон я проверил, подстилку сменили на новую. Начнёшь?

— Да, — сказал я. — Позови Кару и скажи ей взять ведро рубца.

Когда я начал подниматься, Серый недовольно заворочался, но будить пришлось.

Подошёл к загону Хрома.

Старик лежал на новой подстилке и следил за нами. В Яме к взрослым дрейкам заходили только толпой — четверо мужиков, крики, лязг, зверя загоняли в угол и держали, пока пятый делал своё дело. Раз в месяц кому-нибудь при этом ломали руку, и это считалось нормой работы. Дилетанты называли такое укрощением.

Будем работать иначе.

Дрейк весит вчетверо больше меня и бьёт хвостом быстрее, чем я успею отскочить. Значит, лезу внутрь только тогда, когда голова зверя занята чем-то другим, а не мной.

Кара подошла с ведром.

— К дальней стенке, — показал я. — Встань снаружи, за решёткой. Поставь ведро так, чтобы он дотягивался мордой, и стой рядом. Разговаривай с ним.

Сестра всё сделала быстро, она давно перестала спрашивать зачем.

Рубец потянул запахом, и Хром поднялся.

Старый дрейк дохромал до дальней стенки, сунул морду сквозь прутья и зачавкал. Его голова целиком ушла в ведро, уши прижались, хвост обмяк. Голод перебил в нём всё остальное — сторожевой инстинкт, недоверие к чужим и память о цепях.

Я вошёл в загон сбоку, тихо, по касательной к его корпусу.