— Спасибо, Отия, — выдавливаю я через силу чужим деревянным голосом.

А она и не замечает этой фальши. Радостно сжимает мои пальцы ещё раз и упархивает к кузинам, делиться своим восторгом.

Потом рядом со мной оказывается Парна. Она молчит какое-то время, просто стоит рядом, но я чувствую ее молчаливую поддержку.

— Мне жаль, Лиция, — тихо произносит она, с сочувствием. — Ты ведь так хотела в академию. Я помню.

Я киваю, не в силах ответить. Горло сжимает сильнейший спазм, и если я сейчас открою рот, оттуда обязательно прорвутся и рыдания.

Парна крепко и коротко сжимает мою ладонь, совсем по-мужски. Она всегда была самой понимающей из нас троих. Может быть, потому что сама слишком хорошо знает, каково это — хотеть того, чего тебе не положено желать по статусу.

Кузины стоят чуть в стороне, бросают на меня быстрые взгляды, полные вежливого, отстранённого сочувствия. Но я вижу и то, что спрятано глубже, — облегчение.

И я не виню их за это. Я бы, наверное, чувствовала то же самое, окажись на их месте.

Как бы я хотела быть сейчас на их месте! Но это невозможно. Выбор метки всегда окончателен.

Мама подходит ко мне последней. Она молчит, только смотрит долго, испытующе. В её глазах стоят непролитые слёзы, и я снова не выдерживаю этого взгляда.

Отвожу глаза, делая вид, что внимательно рассматриваю метку на своей руке. Хотя больше всего мне хочется сейчас вообще ничего и никого не видеть.

Легче. Так легче.

— Лиция.

Голос отца отстраненно спокоен. Слишком, как я замечаю. Я вздрагиваю и поднимаю на него взгляд.

— Пройдём в мой кабинет. Нам нужно поговорить, — говорит он, но в этом коротком приказе я слышу столько невысказанного, что невольно проникаюсь и начинаю понимать насколько ему сейчас тяжело.

Но вот кто поймет меня?

Поэтому я отстраненно киваю, бросаю последний взгляд на свою руку. Золотисто-зелёный узор уже немного померк, но не исчез и останется теперь навсегда на моей коже, как приговор.

Что ж, Лиция. Прими свою судьбу достойно, с гордо поднятой головой. Ты ведь дочь императора. Есть участи намного хуже, чем твоя.

Жаль эти мысли не дарят мне желанного спокойствия.

Но я все равно расправляю плечи, стараясь придать себе вид, достойный принцессы, больше ни на кого не смотрю и следую за отцом вверх по узкой лестнице в его кабинет.

3. Долг

Отец садится за стол и первое время молчит. Долго смотрит на меня и подбирает слова, как я вижу по глазам. Я же остаюсь стоять напротив него и жду.

Просто стою… Нет, это не жест протеста и не желание ему дерзить. Просто так получилось.

Да и вообще, я с большим усилием заставляю себя не опускать глаза и не комкать пальцами подол своего платья.

Я знала, что подобное может со мной случиться. Мы все знали. Но, конечно, каждая из нас надеялась, что это случится не с ней. Ну кроме Отии, наверно.

Ладонь с меткой уже почти не жжёт, но я всё равно слишком остро чувствую её и невольно прикрываю ладонью запястье.

— Присядь, Лиция, — наконец произносит он, кивая на кресло напротив.

Я послушно сажусь. Надо держаться. Мне нужно держать спину и лицо даже перед ним. Так нас воспитывали. И не важно, что мне в этот момент хочется, чтобы он просто обнял меня и погладил по голове.

Слабость не к лицу принцессе крови. И я старательно давлю в себе это глупое, недостойное желание.

Отец резко потирает переносицу, жест, который я знаю с детства. Так он делает, когда готовится к какому-то не слишком приятному и важному разговору.

— Ты знаешь историю Договора, Лиция, — начинает он. — Но, может быть, ты не до конца понимаешь, чем мы обязаны василискам.

— Я знаю историю, отец, — тихо отвечаю я. — Та война с фениксами. Они помогли нам выстоять.

— Не просто помогли, — качает он головой, невольно срываясь на свой императорский тон, которым он обычно разговаривает с поданными. — Они спасли Империю от полного уничтожения. Это все есть в хрониках, но было так давно, что сейчас не кажется чем-то по настоящему опасным. Мы могли не выстоять, Лисси, — называет он меня ласковым детским прозвищем, но тона не смягчает.

Я молчу. А что я еще могу сказать? Чем бы мы ни были обязаны василискам, разве не расплатились уже сполна за все эти столетия? Почему этот договор требуется обновлять уже столько раз?

Отец тяжело вздыхает, очевидно, всё поняв по моему лицу.

— Ты не представляешь, Лиция, что такое пламя феникса, обрушенное на целые провинции, — тихо говорит он.

Мне чудится в его словах скрытый страх. Но разве может император его испытывать?

— Представь, Лисси. Выжженная земля на сотни миль вокруг. Пепел вместо городов. Если бы не василиски, не их яд, способный справиться даже с темным огнем фениксов, мы бы не сидели сейчас с тобой в этом кабинете. Империи попросту не существовало бы, — устало трет он лицо.