Резко затормозив в главном дворе, я спрыгнула с кобылы в тот самый момент, когда ботинки Поэта коснулись земли. С отчаянным вздохом я развернулась к нему как раз тогда, когда шут схватил меня за задницу и притянул к себе. Я обхватила его челюсть и набросилась губами на его губы, наши рты с силой столкнулись.

Поэт зарычал, его язык хлестнул между моих губ, раздвигая их. Он проник в меня, слизывая каждый стон, вырывающийся из моих легких. Я с силой вжала свой рот в его, отвечая на поцелуй, забирая его весь.

Шут двигал своим горячим языком внутрь и наружу, сминая мой рот своим, упиваясь моими всхлипами. Вот так мы, спотыкаясь, взлетели по лестнице и с грохотом распахнули двери замка. Наше тяжелое дыхание разносилось эхом по огромным залам, факелы и высокие камины обрисовывали нас в расплавленном свете, а наши каблуки шаркали по полу.

Скинув ботинки, мы пошатнулись от входа и направились в западный коридор. Не отрывая рта от губ Поэта, я схватила его за воротник и впечатала в ближайшую стену.

Его хриплый кряхтящий звук растаял в смешке. Этот сексуальный кривой клык выглянул из-за его губ, словно спрятанный драгоценный камень.

Мой собственный смех вырвался хищным, задыхающимся и жадным. Я ухмыльнулась в этот манящий рот, а затем провела языком по его скошенному зубу. Проскользнув мимо его резцов, я впитала вкус красного вина, безумие декадентских специй и каждое непристойное слово, которое он когда-либо говорил мне. Клянусь Сезонами, я обожала его вкус.

Я хотела всего этого. Богохульного и порочного. Провокационного и защищающего. Тьмы и света. И в ответ я хотела, чтобы он забрал всю меня.

Мои пальцы вцепились в застежки его рубашки и дернули. Ткань порвалась, треск рвущегося бархата рассек коридор. Поэт с энтузиазмом промычал, этот мужской звук заставил мою температуру подскочить, а складочки моей киски увлажнились, просачиваясь сквозь панталоны так, что я почувствовала, как между бедрами становится скользко. Его торс вырвался из ткани; кубики пресса напряглись, а соски затвердели под моим взглядом.

Не в силах стоять на месте, мы двинулись по тускло освещенному коридору. По пути мы сорвали с Поэта камзол и рубашку; свет огня освещал широкие плоскости его груди.

Проходя через очередной зал, я прижала его к деревянной колонне. Там я раскинула ладони по его гладкой коже, поглаживая соски большими пальцами и скользя вниз по ребрам; стальная пластина его мышц дергалась под моим прикосновением. Этот неистовый пульс ускорился, когда я прошлась пальцами по каждому рельефному дюйму, не оставив без внимания ни единого кусочка плоти.

Оттолкнув меня, Поэт прижался своим лбом к моему, обхватил мои ягодицы одной рукой и повел меня спиной вперед по коридору. С шумом втягивая воздух, мы неслись всё глубже в крыло. Радужки шута сверкали, заливая мое зрение дьявольским зеленым цветом, этот оттенок прожигал приглушенный свет замка.

Его свободные пальцы вонзились в мои волосы и натянулись у корней.

— Я уже упоминал, как это жестоко с твоей стороны носить это платье?

Я скользнула языком по его губам.

— Тогда сними его с меня.

Взгляд Поэта вспыхнул. С шипением он развернул меня, обвил рукой мою талию и за секунды разорвал шнуровку моего лифа. Черные блестящие ногти мелькали в полумраке, пока он расправлялся с верхней частью моего платья; наряд распахнулся, обнажив полупрозрачную сорочку.

С хрипом шут набросился на меня и вонзил зубы в изгиб моей шеи. Искры заплясали по моей коже там, где этот горячий, собственнический рот оставлял отметины. Я откинула голову назад, пока он уводил нас глубже, глубже, глубже в уединенный замок. Он сдирал мою кожу своим языком, лаская меня, пока сдергивал лиф, стягивал платье с моих бедер и отшвыривал наряд на пол.

Так я осталась в прозрачной сорочке, подходящих панталонах и бронзовой кружевной подвязке, удерживающей единственный шип. Поэт застонал, когда просунул одну сильную ладонь в вырез и сжал грудь; мой затвердевший сосок потерся о его кожу. Вторая рука скользнула в переднюю часть моих панталон и обхватила мои складочки.

Дикий звук вырвался у меня из-за спины, когда шут обнаружил, что я сделала. Волосы, которые обычно покрывали мою киску, исчезли, оставив меня обнаженной, мягкой и влажной. Фрейлины помогли мне с этим ранее, и хотя это было неприятно, я весьма наслаждалась звериной реакцией Поэта.

— Блядь, — выдохнул он в пульсирующую точку на моем горле. — Ты меня сожжешь.

— Думаю, мы сожжем друг друга, — произнесла я, чувствуя высокую дугу его члена на своих ягодицах. — Навсегда, я надеюсь.

Он издал звук согласия, а затем согнул палец на моей обнаженной складочке, легко щелкая по моему набухшему клитору.

— Какая горячая и податливая киска.

В животе запорхали бабочки. До него я никогда не чувствовала себя такой сексуальной, желанной, боготворимой.

Когда я замерла на месте и издала жалобный звук, умоляя его погладить меня, Поэт пробормотал: «Шшш» мне в висок, а затем коснулся его поцелуем.

— Продолжай идти, любовь моя.