Его пальцы метнулись вперед, перехватив мое запястье и заставив меня резко остановиться. Поток жара обжег мою руку. Повернув к нему голову, я обнаружила, что шут смотрит на то, как сжимает меня. Но когда музыка сменилась на медленную, он устремил свои расплавленные глаза в мои и протянул руку ладонью вверх.

Я скорее почувствовала его просьбу, чем услышала. Потанцуй со мной.

Как мы однажды сделали в Весне. И потому что мы еще не делали этого в Осени.

Моя рука вспорхнула словно перышко и легла в его ладонь. Не отводя взгляда, мы вышли на пастбище и повернулись друг к другу.

Нежное скольжение смычка скрипки поплыло по воздуху, за ним последовал ласковый перебор лютни, инструменты сплелись в классическую мелодию. С таким танцем я могла справиться. Клянусь Сезонами, с ним я могла справиться с чем угодно.

Подняв и согнув руки параллельно друг другу, мы выровняли ладони. И хотя мы не соприкасались, кончики наших алых лент задели друг друга. Этот контакт обрушился на меня, и мягкий жар потек по моим венам.

Вот так мы кружили друг вокруг друга. Наши взгляды сцепились, а пастбище позади растворилось. Один раз, второй, а затем мы закружились в другую сторону.

Я вспомнила ночь нашей встречи. Мою попытку танцевать в пустом коридоре. Его глаза, следящие за моими движениями из тени. То, как мы кружили друг вокруг друга, словно враги.

Теперь тело Поэта вращалось безупречно, движения были плавными, когда мы меняли руки и поворачивались в обратном направлении. Воспоминания о другом танце обожгли мою кожу. Та ночь после лабиринта, в его покоях, когда мы покачивались и терлись бедрами друг о друга. Посреди его комнаты, затем у его стены — предметы одежды отбрасывались с каждым поворотом.

Я, распластавшаяся на его полу, пока рядом с нами потрескивал огонь. Шут, нависающий сверху.

Первое ощущение его члена, трущегося о мою киску. Первый вкус экстаза. То, как он открыл для меня новое существование, пока я не начала стонать и умолять об этом.

И даже больше — эта восхитительная честность. Доверие.

Не сводя с меня глаз, Поэт вел меня по траве. Мы скользили в танцевальных шагах, отклоняясь то в одну, то в другую сторону. Это был медленный, методичный танец, в котором партнеры никогда не соприкасались. Наши пальцы сплетались за спиной, затем опускались по бокам, когда мы кружились, всегда следуя друг за другом, всегда оставаясь вне досягаемости. Как нечто вечно запретное.

Но это не имело значения. Шут держал меня в тисках своего взгляда, приковав к себе глаза, словно ничего больше не существовало, и я завладела его вниманием с тем же рвением, так что мы растворились в движениях, а пейзаж вокруг расплылся. Даже просто от этого я чувствовала пальцы Поэта на своих приоткрытых губах, скользящие по моей спине и зарывающиеся в волосы.

С каждым движением я слышала, как он говорит. И слышала, как отвечаю.

Выходи за меня.

Да.

Мои кости плавились. Дыхание перехватило.

Кровь и дыхание. Разум и душа.

Страх. Горе. Радость.

Ярость. Скорбь. Желание.

Все способы любить кого-то. И все они неотделимы друг от друга.

Мы закружились в противоположных траекториях, а затем снова скользнули друг к другу. Наши ладони зависли между нами, воздух там, казалось, искрил.

Когда звуки инструментов растаяли, превратившись в едва уловимые отголоски, мы с Поэтом остановились. Поглощенные друг другом, мы тяжело дышали, наши грудные клетки вздымались. Пастбище снова материализовалось, а площадка вокруг нас оказалась свободной от танцующих.

Я моргнула, обнаружив, что все в непосредственной близости замерли по краям. В какой-то момент празднующие освободили пространство, чтобы лучше видеть нас. Пораженная толпа задумчиво разглядывала нас с Поэтом, словно они только что стали свидетелями брачного ритуала. Или свадебного танца.

Наш клан сиял, как и во время чтения в библиотеке. Позади Элиота и леди, на заднем плане маячил силуэт Принца Зимы. Выражение лица Джерина казалось озадаченным, задумчивым и таким же сбитым с толку, как и во время чтения, когда мы с Поэтом погрузились в наш транс.

Стало ясно. Все, наконец, узнали нас под костюмами, понаблюдав за нашим гипнотическим танцем от начала до конца.

После того, как толпа рассеялась в оцепенении, кто-то делал реверансы, кто-то разбредался по ярмарке или собирался в новый танец, мы с Поэтом продолжали стоять неподвижно. Свет огня от тыкв и фонарей сплетался на траве и кленовых листьях, перенося нас в новую дымку. Выражение лица шута отражало то же сладкое отчаяние, что рассыпалось по моей коже.

Когда вокруг нас возобновилась суета, Поэт решительно шагнул в мою сторону. От его торса исходил жар, проникавший сквозь мою рубашку, и наши выдохи слились воедино. Во второй раз он протянул мне руку.

— Пойдем со мной.

39

Поэт