Приземляюсь во внутреннем дворе, — лед рушится под сапогами с приглушенным хрустом. Покрытые инеем деревья потрескивают и стонут в тишине, а вдали волны Осбуйского моря разбиваются о берег. Мои крылья укладываются на спине, когда направляюсь по садовой тропе.

И тут вижу ее: она стоит под аркой из ветвей, запрокинув голову. Бриони Девалиант владеет способностью приковывать мое внимание, не произнося ни слова.

— Знаешь, Девалиант, — говорю, приближаясь, — есть более быстрые способы умереть, чем переохлаждение. И более легкие. Если ты, конечно, добиваешься именно этого.

Она не вздрагивает от моего голоса, лишь продолжает неотрывно смотреть в затянутое тучами небо, пока снежинки оседают в ее волосах, точно корона из осколков звезд.

— Я никогда прежде не видела снегопада, — говорит она тихо и завороженно.

Такое маленькое признание, ничтожное в великой схеме вещей. Но оно выбивает воздух из моих легких, — потому что как эта женщина, движущаяся по жизни так, будто рождена покорять, могла сохранить в себе части, еще не тронутые этим миром?

— В Хеллевиге не бывает снега? — спрашиваю я.

Она качает головой.

— Магия, удерживающая Покров, запирает тепло внутри города. Даже при том, что мы так близко к Дуэхавну, там никогда не бывает достаточно холодно, — ее смех так горек, что посылает болезненный толчок через мою грудь. — Не то чтобы я могла уехать и увидеть его. Девалиант обязана оставаться в Хеллевиге, чтобы служить якорем для Покрова, и я была удобным выбором. Ни правящих обязанностей. Ни дипломатических миссий. Так что никогда не покидала город.

— Никогда?

— Нет, — она обхватывает себя руками. — Бывало, таращилась на горы из окна. Прижималась лицом к стеклу и воображала, каков снег на ощупь, каков на вкус. Ты не представляешь, как часто я думала пробраться на железнодорожную станцию и убежать. Жалко, да?

— Ничуть нет, — слова выходят грубее, чем намеревался.

Я представляю это дикое, свирепое создание, меряющее шагами свой вольер. Жаждущее свободы. Голодное до чувств — до чего угодно, лишь бы не ощущать это медленное удушье непрожитой жизни. Знаю, каково это — желать настолько сильно, что ощущаешь как боль. Словно крик, нарастающий в глубине горла, который ты никогда не можешь выпустить.

Мысль о Бриони Девалиант в клетке — непристойна. Она не была создана для того, чтобы сидеть на месте.

— Оправдало ожидания? — спрашиваю я. — Стоило всех этих томлений?

Она поднимает ладонь, позволяя снежинкам опускаться на нее.

— Всё иначе, чем я думала. Более колючее, что ли, — она делает паузу, подыскивая слова. — Но в то же время более мягкое. Как будто мир затих. Как будто… затаил дыхание.

Как и ты, — думаю я. — Сплошные противоречия. Достаточно острая, чтобы ранить, достаточно мягкая, чтобы сломаться.

— К утру растает, — говорю ей.

Она хмыкает и роняет руку.

— Если бы снег лежал вечно, мы бы не останавливались, чтобы им любоваться.

Когда она наконец поворачивается ко мне лицом, я замираю. Лицо разбито. Один глаз заплыл черным и опух, нижняя губа рассечена по центру, дуга скулы треснута.

— Вижу, Амара не сдерживала ударов на тренировке сегодня, — произношу ровным тоном.

Девалиант замирает, словно только сейчас осознает побои. Будто эта боль — нечто отдаленное. И разве это не в ее духе — быть настолько оторванной от собственной относительной хрупкости, чтобы даже не замечать, когда она разбита.

— Что не так, Волк? — голос глумлив. — Разве не этого ты хотел? Чтобы Амара выбила из меня слабость? Или зол, что она разукрасила твою игрушку прежде, чем сам получил шанс?

— О, я не имею ничего против крови в стремлении к совершенству. Но это? — указываю на ее увечья. — Неизящно. Есть способы разбить вещь получше и сделать ее сильнее, действуя куда более ловкой рукой, — опускаюсь на осыпающуюся каменную скамью вдоль садовой дорожки, широко разводя ноги. — Иди сюда. Расскажи, какой урок стоил Амаре того, чтобы уничтожить это прелестное личико.

Она не двигается. Лишь наблюдает за мной одним здоровым глазом, будто пытается разгадать в чем подвох.

— Иди сюда, Девалиант. Если не хочешь завтра объяснять Амаре, почему не можешь тренироваться из-за того, что всё еще изувечена.

Это срабатывает. Девушка подходит медленно, каждый шаг осторожен, словно приближается к дикому зверю. Обвиваю рукой талию и усаживаю к себе на колени, игнорируя ее резкий вдох.

— Урок, — побуждаю, прижимая ее плотнее. — В чем он был?

Ее челюсть сжимается.

— В том, что какой бы сильной я ни стала, всегда найдется кто-то, кто напомнит мне, кто я и где мое место. В грязи, под чьим-то сапогом.

А, так вот чем занималась Амара. Напоминала Девалиант о ее положении в великой иерархии: мышь может пролить сколько угодно крови, но ей никогда не стать ястребом. Брутально действенная тактика. Готов спорить, Амара подхватила ее в свои времена в бойцовых ямах.