Разрядка обрушивается на меня. На одно мгновение застываю, утопая в блаженстве таком сильном, что оно причиняет боль. Зарываюсь лицом в ее шею, пока опустошаю себя, бедра покачиваются неглубокими толчками. Смутно осознаю, как она напрягается вокруг меня и присоединяется ко мне за гранью, крики приглушены. Ее бедра сжимают мои тазобедренные кости.

Трах с ней еще никогда не был таким сладким самоуничтожением.

Лицо смягчается, когда Бриони открывает глаза и целует меня. Потому что это — навсегда. Это — вечность. Моему сердцу кажется, что оно сейчас выпрыгнет из груди, что она залезла мне под ребра и схватила его, пометила как свое. Прижимаю губы к ее лбу. К щекам. К уголкам рта. Утыкаюсь лицом в ее шею и просто дышу.

— Люблю тебя, — хриплю я. Они слишком малы, эти два слова. Слишком просты для необъятности наших душ, касающихся друг друга. — Я люблю тебя, люблю тебя, люблю.

Позже, когда мы поправляем одежду, я вижу это.

Выглядывая из-под спутанных мертвых лоз, светящаяся красная роза раскрывает свои лепестки утреннему солнцу.

Алексиос стоит на краю утеса, крылья распахнуты широко, а сила нарастает, как буря, готовая разразиться.

— Пришел снова угрожать мне из-за своей Избранной? — спрашивает он.

Покров разворачивается завесой звезд, мерцающей и необъятной, и цвета просачиваются друг в друга. Черные линии гнили прорезают его, пожирая остальное.

— Заманчиво, — признаю я. — Но нет. Я здесь, чтобы заключить сделку.

Резкий смех.

— Всего пять дней, а ты уже приполз обратно за одолжениями? — красные глаза врезаются в меня, изучая. — Дай мне хоть одну вескую причину, почему я вообще должен это рассматривать.

Делаю глубокий вдох. Могу сделать это. Ради нее.

— Потому что я помогу тебе удерживать Покров.

Алексиос замолкает, и я смотрю, как за этими гранатовыми глазами идут расчеты.

— Должно быть, большая просьба. Знает ли женщина, чье имя я должен держать подальше от своего гребаного рта, что ты здесь торгуешься?

Разумеется, знает, самодовольный ты мудак. Но гневу здесь не место. Разум, — напоминаю себе. — Дипломатия.

— Знает. Ей это не нравится, но она понимает, что это мой выбор.

Он выгибает бровь.

— Как по-домашнему. Чего ты хочешь?

— Разрешения проходить сквозь охранные чары по своей воле. Бриони хочет видеться с сестрой, а Теодора прикована к Хеллевигу, пока не родит наследника, чтобы продолжить кровную линию, — развожу руками в безмолвном: Вот так.

Вот, что мы делаем ради любви. Таковы чудовищные сделки, которые заключаем.

Алексиос просто смотрит на меня, и я чувствую вес тысячелетий в этом твердом алом взоре. Цивилизации, что он перетер в пыль под своей пятой. Прямо сейчас он — Вечный до мозга костей: завоеватель и божественный властелин, тот, кто сшил миры воедино, используя для этого клочья собственной души.

— Нет, — произносит он ровно.

Выдыхаю через нос, призывая каждую чертову крупицу сдержанности, чтобы не броситься и не разорвать его глотку.

— Ты заставил меня смотреть, как пытал мою связанную душой пару, — говорю смертоносно мягко. — По всем сцилларийским законам я бы выносил свое суждение о твоем наказании. Вместо этого предлагаю добровольно помогать удерживать твой барьер. Позволить сестрам Девалиант видеться — это, блядь, небольшая просьба.

— Это не «блядь, небольшая просьба», — произносит Алексиос. Сила вздымается, и давление нарастает, пока искра молнии не проносится по щеке. — Ты хочешь выставить напоказ знаменитую Девалиант в Вартене, где любой идиот с работающими глазами может заметить, что их мертвая принцесса внезапно отрастила крылья. Вообще продумал это?

Моя магия вздымается и рычит против его силы. Воздух густеет, когда наши энергии Вечных сталкиваются.

— Никто ее не увидит. Никому не нужно знать, — делаю шаг вперед. — Но Теодора нуждается в сестре, если ты хочешь, чтобы она была достаточно вменяема, чтобы удерживать твой драгоценный Покров. Позволь им это, или я вступлю в союз с Найхолмом и оставлю тебя захлебываться под бременем в одиночку. Сколько, думаешь, пройдет, прежде чем это сведет тебя с ума окончательно? Век? Меньше?

Электричество искрит между нами, гром прокатывается по горам, но я не вздрагиваю. Слишком много лет наблюдал, как Алексиос крушит всё на своем пути, чтобы бояться его гнева.

Наконец он отводит взгляд.

— Прекрасно. Она может отправиться в Хеллевиг. Пусть визит будет кратким.

— Так и думал, что ты согласишься, — разминаю плечи. — Итак. Как нам вплести мою магию в этот бардак?

— Для начала я привяжу тебя к пятой части его веса. Если ты думал, что ошейник причинял боль, подожди, пока не испытаешь, как Покров впивается в тебя когтями.

— Я выдержу. Моя Избранная истекала кровью ради меня. Будет справедливо ответить ей той же любезностью.

Что-то мелькает на лице Алексиоса. Возможно, тень понимания — того, что значит уничтожать себя ради другого.

— Вскрой вену. Пролей кровь на землю и позволь Покрову напиться. А с остальным разберусь сам.

Я обнажаю клинок и режу левую руку, глядя, как алая струйка проступает и падает на почву.