Сжимаю челюсть так сильно, что зубы скрежещут друг о друга. Бросаю взгляд через открытые двери балкона на кровать, но моего Избранного нигде нет.

— Где Эвандер? Я хочу провести ночь с ним. Никаких цепей, никаких магических наручей. Только мы.

— Я многого хочу в этом унылом подобии существования, — отвечает Алексиос непринужденно, засовывая сундук под мышку. — Спокойствия в моих мирах. Роскоши не слушать, как ноют смертные. Забавно, как редко опускаюсь до того, чтобы умолять об этом. Ты, кажется, находишься под впечатлением, что мы на стадии переговоров. Это не так. Ты увидишь своего Избранного, скоро, — он дергает подбородком в сторону купальни. — А теперь иди в ванну, пока я тебя в ней не утопил.

Уже собираюсь спорить, но что-то в его глазах меня останавливает. Такая холодная, рептильная неподвижность во взгляде, которая словно говорит: он уже перебирает в уме все изощренные способы, какими мог бы меня прикончить. Так что затыкаюсь и повинуюсь.

Кто-то уже приготовил для меня ванну. Пар поднимается над водой, поверхность усыпана бледными цветочными лепестками. Аромат цитрусов и роз пронизывает воздух.

Что ж. По крайней мере, эту роскошь я могу оценить.

Раздеваюсь, стараясь не смотреть слишком пристально на то, что открывает моя уничтоженная одежда, но невозможно игнорировать пурпурные синяки повсюду, где трупы Темного Короля дорвались до меня. По крайней мере, он исцелил некроз, иначе у меня не было бы работающей левой руки. Маленькая милость.

Опускаюсь в обжигающую воду и шиплю сквозь зубы. Оттираю кожу до красноты, смывая кровь, грязь и въедливый запах тлена.

Когда я наконец выхожу, на двери висит платье из сияющей ткани, напоминающей жидкий солнечный свет. Хмурюсь, рассматривая его.

— Есть другое платье? — окликаю Алексиоса.

— Нет, — коротко. Окончательно.

Мудак.

Влезаю в него и начинаю завязывать крохотные застежки. Драматичные разрезы вдоль обеих ног скреплены лишь золотыми цепочками, а глубокое декольте и открытая спина сходятся к воротнику-чокеру, который прикрывает синяки, оставленные Темным Королем. Если бы не сияющая филигрань, я бы сказала, что это наряд для ручной зверушки, — в чем, вероятно, смысл наряда. Полупрозрачная ткань расшита драгоценными камнями ровно в тех местах, чтобы скрыть те части тела, которые предназначенны только для глаз Эвандера. И всё же, если не так вздохну, кто-нибудь увидит мои соски.

Ненавижу всё это.

Алексиос стоит на балконе, когда я появляюсь. Он оборачивается, взгляд скользит вниз по телу, а я борюсь с желанием поерзать под этим пронщительным красным взором.

— Приемлемо. Рад, что оно подошло.

— Оно сидит так, будто Вы хотите, чтобы при ходьбе все видели мою задницу, так что скажу: «едва терпимо», — дергаю тонкую ткань там, где она опускается чересчур низко между моих грудей. — Ошейник — это стилистический выбор или наказание?

Он дарит мне глумливый наклон головы.

— Ты знаешь лучше, чем кто-либо, что когда я намерен послать сообщение, редко прибегаю к тонким намекам.

— Да, что ж, — снова дергаю ткань, — я практически голая.

— Ты бы предпочла, чтобы отправил тебя вообще без ничего?

Сверлю его взглядом вместо того, чтобы отвечать.

— Когда вернешь метку Эвандера?

— Когда мы закончим с моими испытаниями, — его глаза падают на запястье, где раньше светилась его собственная Метка, и что-то темное мелькает на лице. — Я слышал тебя, знаешь ли. Каждый раз, когда ты взбиралась на тот алтарь и проклинала меня в своих мыслях. Ты была раздражающей маленькой дрянью.

Кровь стынет в жилах.

— Не знала, что ты можешь слышать меня через Метку.

— Не всё. Слушать каждую жалкую мысль от тысяч Отмеченных окончательно свело бы меня с ума, — крылья беспокойно подергиваются. — Но когда они начали поклоняться тебе вместо того, чтобы приходить в мой храм, я слушал. А когда узнал, что женщина, которую, как я думал, казнил, связалась душой с Вечным, готовым стереть с лица земли миры ради нее? Мне стало любопытно, как далеко простираются твои амбиции, — его голос понижается, становится более жестоким. — Люди всегда были алчными, ненасытными тварями, и Волк не стал бы первым богом, уничтоженным смазливым личиком и тугой щелью.

Ярость взрывается в моей груди, делаю шаг и вторгаюсь прямо в его пространство.

— Я связалась душой с Эвандером, потому что люблю его. Потому что после тебя от одной мысли о метке другого бога на мне хотелось содрать с себя кожу. Я умирала сотни раз ради твоего драгоценного Покрова, и что получила за свои труды? Отвержение и наказание, потому что император не мог контролировать свой народ. Я ненавидела тебя тогда. Ненавижу и сейчас. И буду ненавидеть, пока меня не положат в землю.

На мгновение думаю, что он, возможно, убьет меня. Воздух между нами гудит от силы, запах молнии становится сильнее.

Затем он смеется — искренний звук, который ошеломляет больше, чем его ярость.