Затем Алексиос впивается в губы Эвандера с такой обжигающей силой, что у меня перехватывает дыхание. Это грязно и беспощадно. Брутально и глубоко. Он завладевает им настолько полно, что не остается места ни для чего другого.

Эвандер выгибается в его жестоких руках. В груди у него копится свирепый рык, и этот звук вибрирует во мне, вызывая ответный жар где-то глубоко внутри. Но бог-король лишь сжимает его крепче — одной рукой в волосах, другой впиваясь в челюсть. Он наклоняет голову Эвандера именно так, как хочет, и продолжает целовать. Покусывая его нижнюю губу и успокаивая боль языком.

Когда он наконец отстраняется, зрачки Эвандера расширены до предела, грудь тяжело вздымается.

— Вот как нужно целовать бога, который только что убивал ради тебя, — произносит Алексиос хриплым голосом. Он снова целует Эвандера и выдыхает: — Так, словно умрешь, если не сделаешь этого. Словно уничтожишь любого, кто попытается его у тебя отнять.

Словно умрешь, если не сделаешь этого.

И я понимаю, что он говорит мне. Что нужно Эвандеру. Возьми то, что твое.

Рывком притягиваю Эвандера к себе и впиваюсь в его губы, смакуя тот неповторимый вкус, что принадлежит лишь ему. Он глухо стонет, пока его руки изучают мои изгибы, пальцы впиваются достаточно сильно, чтобы остались синяки. Он пытается узнать меня заново — на ощупь, на вкус, — восполняя разорванную связь единственным доступным ему сейчас способом.

— Меньше нежности, — шипит Алексиос. — Укуси его, Бриони. Заставь истекать кровью ради тебя.

Послушание никогда не давалось мне легко, но это? Так же просто, как дышать. Вонзаю зубы в нижнюю губу Эвандера, яркий, медный вкус его крови заполняет мой рот. Ладони скользят по бокам и останавливаются на изгибе талии, притягивая меня вплотную.

Алексиос наклоняется ближе и шепчет:

— Он дрался за тебя, принцесса. Убивал ради шанса сохранить тебя. Так опустись же на колени и покажи ему, что он твой Бог.

Да.

Провожу ногтями по груди Эвандера, наслаждаясь тем, как он выгибается навстречу этой боли, изголодавшись по ней. Толкаю его назад, и он легко поддается, позволяя прижать себя к гладкому каменному бортику.

— Наверх, — приказываю я. — Сядь на край.

В его взгляде вспыхивает голод, но он подчиняется, подтягиваясь из воды и усаживаясь рядом с Алексиосом.

Шагаю, пока не оказываюсь между разведенных ног. Не отрывая взгляда от его глаз, я опускаюсь на колени на мелководье, вода мягко плещется о поясницу. Провожу пальцами вверх по его бедрам. Когда обхватываю ладонью его член, из стиснутых зубов вырывается шипение, и этот звук простреливает прямо мне меж ног.

Горящие глаза ни на миг не отпускают мои, пока наклоняюсь и провожу языком по всей длине члена, слизывая соленую влагу его возбуждения. Смакуя вкус.

Его ладони ложатся на мою голову и тянут вниз. Не нежно. Не спрашивая. Он уже за гранью дозволенного, и я, честно говоря, тоже. Так что позволяю Эвандеру взять то, что ему нужно. Втягиваю щеки и посасываю, наслаждаясь каждым отчаянным толчком, пока он сжимает мои волосы и трахает меня в рот. Расслабляю челюсть и горло, позволяя ему доставать до самого конца на каждом скольжении.

Это своего рода Притязание. Акт поклонения. Отпущения грехов. Высекаю свою преданность на его коже губами, языком и осторожными касаниями зубов. Снова и снова, пока не теряюсь в скользком жаре члена у меня во рту.

Мрачное удовлетворение проступает на лице Алексиоса, когда наши глаза встречаются. Он смотрит, как я беру и отдаю в равной мере.

— Он запомнит это, — произносит Алексиос. — То, как ты подчинилась ему. То, как глубоко приняла его, когда ему требовалось заявить на тебя права.

Вода плещется вокруг нас. Впиваюсь ногтями в бедра Эвандера, предлагая себя в качестве алтаря для его потребностей. Ломая его лишь для того, чтобы собрать заново. Посылая сигналы без слов. Используй меня. Рука скользит вниз по его члену, поглаживая. Позволь мне получить это. Опускаюсь, принимая его до самого горла. Я справлюсь.

Алексиос наклоняется и выдыхает мне в ухо.

— Наслаждение — это иная форма молитвы. Скажи мне, маленькая жертва. Насколько свято ты себя сейчас чувствуешь?

Затерянная в этом мгновении, в скользком ритме твое-мое-наше, чувствую себя могущественной. Так, словно если потянусь чертить созвездия, звезды покорно изогнутся, подчиняясь моим прихотям. Словно я такая же вечная, как и двое наблюдающих за мной богов. Это своего рода откровение — бог, теряющий себя от моих губ и прикосновений. В его безудержности есть некая брутальная грация. В этих коротких заминках дыхания, в том, как бедра приподнимаются, чтобы протолкнуть член глубже, как пальцы сжимаются в моих волосах, когда нахожу нужный ритм и силу. Он груб и благоговеен, сдержан и неистов, и вся его потребность выплескивается наружу, между нами.

И я хочу этого. Хочу разрушить его. Запустить пальцы во все темные и отчаянные уголки души, а затем собрать их обратно.