А за ним темнеет крепость.
В этом месте есть что-то жутковато прекрасное — во всем его увядшем величии. Каменная кладка кристальная, как затвердевший звездный свет, со шпилями опрокинутыми и сломанными. Бывшие мосты из сверкающего бледного камня теперь ведут в никуда. Это похоже на дворец из зазубренного стекла. Стены несут боевые шрамы — есть места, где кладка осыпалась сильнее.
— Просто иди, — шепчу себе. — Закончи это.
Поднимаюсь на ноги и пробираюсь между статуй, стараясь не смотреть на их лица. Стараясь не думать о застывших в камне возлюбленных и сломанных конечностях. Последствия войны? Или кто-то… сделал это нарочно?
Прекрати. Стоять на месте значит думать, а думать значит вспоминать, что быть здесь — чистое безумие.
Окна отбрасывают отражение, пока прохожу мимо, но игнорирую свой искаженный образ и замечаю проем, где оконная ставня свисает на ржавых петлях.
Вот оно. Это мой путь внутрь.
Просовываю пальцы в маленький проем. Ослабленное дерево протестует, затем поддается с мягким треском, который в этой сверхъестественной тишине всё равно что громовой раскат. Жду, но в ответ — лишь тишина.
Мои руки дрожат, пока расширяю проем достаточно, чтобы протиснуться. Покои за ним темные и пустые, но готова поклясться, что чувствую на себе чей-то взгляд. Выжидающий.
Уже слишком поздно поворачивать назад.
Вдох, выдох. Взять то, за чем пришла, и убираться.
Захожу в комнату. Воздух давит, густой от запаха плесени и тлена. Желудок скручивает. Дышу через рот и жду, пока глаза привыкнут. Здесь почти ничего нет — полка, цепляющаяся за одну заплесневелую стену, со старыми книгами, рассыпавшимися на полу, безделушки, собирающие пыль на нескольких столах, телескоп у окна. Но это доказательство того, что кто-то прежде был здесь, посылает холодок тревоги сквозь мой живот. Они смотрели на звезды. Читали книги и ходили по мостам и, вероятно, никогда не представляли, что всё разрушится.
Письменный стол манит меня.
Россыпь карт выглядывает из грязи, они устарели на сотни лет, но я узнаю эти границы где угодно — хребет Дуэхавн, рассекающий миры. Две стороны одной монеты.
Дыхание перехватывает, когда замечаю знак, обозначающий Хеллевиг, — вырезанный так глубоко, что почти прокалывает пергамент. Почти вижу Темного Короля, склоненного над этими картами, планирующего уничтожение моей семьи.
Ощущение взгляда, сверлящего мою спину, обостряется.
Разворачиваюсь и тянусь к ножу, но там лишь тьма. Тени, извивающиеся в пустоте. Занавески шевелятся, но это лишь сквозняк из разбитого окна.
Иди, Бриони. Сейчас же.
Осторожно открываю дверь. Пространство между моих лопаток снова покалывает.
Пальцы скользят по стене, пока двигаюсь, спеша мимо десятков затененных дверей. Это напоминает склеп под храмом Хеллевига — та же тяжесть, от которой хочется задержать дыхание. Которая заставляет чувствовать себя нарушителем. Воздух здесь такой же голодный и острый, словно приоткрытая пасть зверя, готовая сомкнуться на мне.
Считаю двери, проходя мимо. Семь. Восемь. Девять. Мои ногти впиваются в ладони, рубашка липнет к спине от пота.
Хватит думать. Двигайся.
Огибаю угол, и…
Дыхание сбивается при виде огромного зала с парящими колоннами и сводчатым стеклянным окулусом48.
Даже задохнувшийся в пыли, лишенный света, остов былого величия этой комнаты. Каждый дюйм бледной каменной кладки вырезан искусной филигранью, — здесь больше статуй богинь, стоящих царственно с расправленными крыльями, вырезанных из темного камня. Плющ ползет вверх по стенам и вокруг лестницы.
Взгляд прочесывает заброшенный зал и падает на стол у дальней стены с осыпающимися свитками и древними гроссбухами. Прямо там стоит маленький сундук — ровно такой, как описывал Алексиос.
Спотыкаясь, бреду к нему. Какая-то последняя нить инстинкта выживания вопит предупреждение: «Слишком легко, слишком легко, это слишком, блядь, легко». Но надежда — жестокий хозяин. Она заглушает сомнения, в тот самый миг, когда хватаю маленький сундук и прижимаю его к груди.
А затем рука смыкается на моем запястье, кольца поблескивают на пальцах. Голос скрежещет в ухо, холодный, как могила:
— Не потерплю смертных на своей территории.
Меня рывком разворачивают, и я забываю, как дышать.
Меня рывком разворачивают, и я забываю, как дышать.
Узнала бы Темного Короля где угодно. Пусть его и не рисуют на храмовых фресках, как Эвандера, но рассказов было достаточно, чтобы понять: этот бог столь же сокрушительно прекрасен, как и все остальные.