— Знаю, — его пальцы касаются моей щеки. Я отдергиваюсь. — Пробовал эту ненависть каждый раз, когда нож вскрывал тебя. Мог бы пить ее, — затем он протягивает руку, будто мы собираемся посетить какой-то грандиозный бал. — Зрители ждут, маленькая жертва.

Я не двигаюсь.

Его глаза сужаются.

— Возьми меня под руку и иди рядом, или схвачу за этот ошейник и заставлю ползти.

Я верю ему. Видела, что он делает с теми, кто ему перечит.

Так что беру его под руку и позволяю вести по коридорам.

— То, что на мне это надето, не делает меня питомцем на поводке.

— Нет, — соглашается он, не глядя на меня. — Питомцев легче контролировать.

Дворец простирается лабиринтом парящих арок, окон и колонн, украшенных тонкой резьбой. Не знаю, как он не теряется здесь, но, полагаю, запоминаешь такие вещи через семь тысяч лет.

Наконец Алексиос останавливается перед двойными дверями из мерцающего базальта. Золотые украшения вьются по их поверхности, как лозы, почти скрывая пульсирующее свечение рун. Тяжелые створки вздрагивают и с гулким стоном расходятся в стороны.

Вначале обрушивается волна шума — оглушительная какофония криков и возгласов.

Это арена.

Круглое сооружение простирается перед нами. Мраморные колонны вздымаются на сотни футов, их поверхность иссечена сценами древних битв — богов, запертых в бою. Ярусы сидений, заполненные сотнями демисов, поднимаются к открытому окулусу, перемежаясь с платформами, что парят вокруг арены, удерживаемые одной лишь магией.

— Что это за место? — спрашиваю Алексиоса.

— Вечный Колизей, — он дарит мне кривую улыбку. — Даже богам нужно где-то сводить счеты.

Демисы на трибунах кричат при нашем появлении, крылья образуют мозаику цветов на фоне суровой архитектуры: рубиновые и золотые, полуночно-синие и лесные зеленые, чисто-белые и глубочайше черные. Воздух потрескивает от совокупной силы, и их голоса сливаются в гул, что отражается от стен.

Мое внимание обращается к боевой яме арены. Повсюду расставлены препятствия — колонны и скалы, дающие укрытие для атак, некоторые почерневшие и разбитые от предыдущих битв. На первый взгляд, в песке нет ничего примечательного, но древние руны вспыхивают под поверхностью хаотичными узорами.

— Эти руны там, внизу, — говорю, бросая взгляд на Алексиоса. — Что они делают?

— Сдерживают разрушения. Без них каждая битва сравняла бы дворец с землей, — Алексиос указывает на круглое отверстие над нами. — Барьеры направляют избыточную силу вверх, в небо.

Мои глаза цепляются за глубокие борозды в стене ямы. Ожоги испещряют камень, стены местами и вовсе оплавлены, образовывая черное стекло.

— В последний раз, когда здесь сражались двое Вечных, — продолжает Алексиос, — они раскололи фундамент так сильно, что нам пришлось перестраивать половину западной секции. Это место, куда боги приходят умирать, девочка.

Он направляет меня к балкону, нависающему над ареной, где над помостом господствуют два обсидиановых трона. Тот, что больше, — зазубренная, утыканная шипами чудовищность, будто вырезанная из живой тени. Другой лишен орнаментов своего собрата, но не менее внушителен.

Алексиос вольно раскидывается в бо́льшем кресле.

— Садись.

Оглядываю пустой трон.

— Он на той же высоте, что и твой.

— Избранная Вечного занимает положение равного, даже если я бы предпочел видеть тебя у своих ног, — выражение его лица застывает. — Садись, Бриони.

Могу придумать около сотни вещей, которые предпочла бы, чем торчать рядом с ним, но опускаюсь на трон.

Визг металла раздирает воздух, все поворачиваются к дальнему концу арены, где ржавые ворота с грохотом ползут вверх. Тихий ропот пробегает по толпе.

Я знаю, кого увижу выходящим на убийственный песок. Потому что, разумеется, это будет он.

Эвандер шагает в яму, обнаженный до пояса, подавляющие браслеты поблескивают на его запястьях. Перевязи оружия пересекают торс, обрамляя сияющую кожу и перекатывающиеся мышцы. Крылья раздуваются, широко раскидываясь и ловя свет факелов, пока золотые перья не начинают гореть. Вся эта сила и красота заточены до смертоносного острия.

Не могу дышать от паники, когтями разрывающей горло.

— Вы сказали, что я заплачу его покаяние, — рычу на Алексиоса. — У нас была сделка.

— Это был наш уговор по Хеллевигу. А это касается Сциллари, — он бросает на меня косой взгляд. — Ты ведь знаешь, что наш мир живой, не так ли? Обладает сознанием?

Отвечаю резким кивком, не доверяя голосу.