— Конечно, знал. Навязчивый говнюк, — он вздыхает. — Не знаю, чем оскорбил звезды, что они прокляли меня такой невозможной Избранной. Безумицей, ищущей погибели.

Лишь одариваю его улыбкой.

— Пожалуйста.

— Не смей сидеть тут с таким невинным видом, — Эвандер многозначительно гремит цепями для выразительности, — Ты не сделала ни единой здравой вещи…

— О каком именно случае безумства идет речь? О том, где я добровольно сплю в подземелье, или о сделке с Алексиосом? Стараюсь изо всех сил, чтобы ты был в тонусе.

— О каждом идиотском выборе, что ты сделала с тех пор, как оказалась у меня, — и я первый в этом списке. Я — худшая идея, которая тебе когда-либо приходила в голову.

— Но ты моя любимая плохая идея, — просовываю пальцы сквозь решетку, маняще шевеля ими. — Возьми за руку. Мне нужно утешение.

— Нет. Если бы я не был закован, укусил бы тебя за то, что ты такая невыносимая заноза в моей заднице.

— Почему я вообще связала себя с тобой? Напомни-ка.

— Временное помешательство? — он пожимает плечами. — Хороший член?

Поворачиваюсь, чтобы лучше видеть его лицо.

— Люблю тебя. Полагаю, вот причина.

Он замирает, даже не дыша — будто я залезла ему в грудь и сжала сердце в кулак.

— Любить не значит бросаться ради меня на клинок, невозможное создание.

— Но именно это и происходит, когда ты связываешь свою душу, — мои пальцы находят его. — Ты получаешь всё. Уродливые части. Сломанные куски. Глупую, безрассудную потребность встать между любимым и болью. Мои методы сомнительны, но сердце уверено.

И в этом вся суть, не так ли? Любовь — это не красивые слова и нежные прикосновения. Это необходимость стоять перед клинком, предназначенным тому, кто держит твое сердце, и истекать кровью, чтобы любимому не пришлось.

Ранить себя, чтобы избавить того, кого любишь от боли.

— Ты не представляешь, что грядет, — говорит он, пальцы сжимаются вокруг моих. — То дерьмо, через которое Алексиос тебя проведет. Он не играет честно, и не проигрывает.

— Я играла в игры с мужчинами, которые хотели ранить меня, на протяжении всей жизни, Волк.

Смотрю, как пламя настенных светильников очерчивает золотом углы его лица и отбрасывает всё остальное в резкую тень. Есть жуткая красота в этих контрастах — свет и пустота, двойственность, — половинки одного целого, составляющие этого бога, с которым я себя связала.

— Просто скажи почему, — тихо произносит он. — Почему заключила эту сделку?

— Потому что не могу смотреть, как ты страдаешь. Потому что ты позволил мне коснуться крыльев после всего, что сказал у древа скорби, — глажу его большим пальцем по костяшкам — медленно и нежно. — Никто никогда раньше не принадлежал мне. Это значит, что я не бегу, когда всё становится чересчур сложным и трудным. Остаюсь и сражаюсь, даже если твой народ презирает королеву, которую ты Избрал.

Связь дрожит между нами. Чувствую его, — пламенное, яркое как звезда сердце, даже приглушенное наручами из турпорийской стали. Если бы их на нем не было, знаю, что испытала бы ту же волну чувств, что и на прогалине, — его любовь ко мне была пожаром, пожирающим нас обоих.

— Не помню, когда перестал ненавидеть тебя, — бормочет он. — Солгал, когда сказал, что ненавижу. Ты была такой яркой, что на тебя было больно смотреть, и я ненавидел то, что это делало со мной, — рваный вдох, будто каждое слово вытягивают из него силой. — Я гнил в собственной боли столетиями. Затем ворвалась ты — живое напоминание моего горя, — и внезапно я не мог дышать от того, как отчаянно ты была мне нужна. Трудно отпускать боль. Но они полюбят тебя. Потому что я полюбил. Люблю.

Моя улыбка становится мягкой.

— Думаю, это делает тебя хорошим мужчиной.

— Только для тебя, свирепая девочка. И у тебя нет разрешения умирать. Возвращайся ко мне, каждую ночь. Поклянись.

— Клянусь.

— Хорошо. Потому что если нет — разорву Пустоту между этим миром и тем, что грядет после. И никогда больше не выпущу тебя из виду.

— Это угроза или обещание?

— И то и другое, — он подносит наши соединенные руки к губам и целует мои костяшки. — С нами всегда так: и то, и другое.

Едва урываю час сна за всю ночь. Сырость подземелья пропитывает одежду насквозь, забираясь внутр ...

Едва урываю час сна за всю ночь. Сырость подземелья пропитывает одежду насквозь, забираясь внутрь, пока не забываю окончательно, что такое тепло.

— Вставай. Слышу, как у тебя зубы стучат, даже отсюда.

Разлепляю веки и вижу Эвандера — он смотрит на меня из своей камеры, янтарные глаза светятся в тенях. Цепи позвякивают, когда он придвигается ближе к разделяющим нас прутьям.

— Наверху есть большая удобная кровать, принадлежащая мне, — говорит он. — Займи ее, пока не окоченела до смерти.

Откидываюсь головой к стене за спиной.

— Что же я за Избранная, если брошу свой пост?

Он издает раздраженный вздох.

— Живая.