— Да, ты узнаешь меня, верно? — бросаю взгляд на покупателя, застывшего у двери, и ухмыляюсь, видя, как по переду его штанов расползается темное пятно. — Твой приятель уже обмочился. Хочешь попробовать превзойти? Скажи, где взял эти перья, и я, возможно, склонюсь к милосердию.

Никогда этого не делаю, но ему пока незачем это знать.

Его тело трясется в моих руках. Мужчине требуется несколько попыток, чтобы заговорить.

— Р-рынок. Шелковая улица, под старой кожевней в Хеллевиге, — он всхлипывает. — Это всё, что знаю, клянусь. Прошу…

— Тс-с, тс-с, тс-с, — прижимаю палец к его губам. — Это было не так уж трудно, верно? Но осталось еще одно дельце.

Мысленно тянусь к ментальной привязи, что соединяет меня с Алексиосом, — мерцанию на границах сознания. Стоит слегка дернуть за нее, как его внимание переключается на меня.

В чем дело, Волк?

Мне нужно, чтобы ты сжег две Метки, — передаю я.

Зачем?

Алексиос сделает это без колебаний, но ему нравится напоминать, что, при всем моем могуществе, цепь держит он.

Потому что эти больные уроды торгуют частями Вечных. У них перья Бастьена.

Его молчание обладает сокрушительной тяжестью. Давление в черепе нарастает, когда его сила сгущается — темная и плотная, как сингулярность.

Покажи.

Моя воля растворяется в его. Я оказываюсь абсолютно беспомощен, когда он прокладывает путь внутрь, отнимая мое зрение и затопляя чувства своим присутствием. Алексиос ощущает тело аптекаря, прижатое к стене. Видит покупателя, съежившегося у двери. Он поворачивает нас к столу со снадобьями, где покоятся четыре пера, каждое — убийственный приговор всему, что он построил и ради чего проливал кровь.

Уничтожь их. Сделай это медленно. Пусть будет больно.

С наслаждением, — отвечаю я.

Вздергиваю запястье аптекаря и смотрю, как прорезь перечеркивает Метку. И глаз в центре треугольника смыкается.

— Нет, — скулит аптекарь, рыдая. — Нет…

Я снова заставляю его умолкнуть.

— Тихо. Пора вернуться к нашей беседе о знакомстве с силой Вечного. Оставить тебя разочарованным было бы… обидно, — провожу большим пальцем по его горлу. — Мало кто из людей знает, что мы можем делать с этими прелестными перьями на наших крыльях, когда становимся Вечными. Показать?

Его глаза округляются от ужаса.

— Прошу, я…

Разворачиваю крылья резким щелчком, и заточенная кромка маховых перьев разрубает его плечо до самой кости. Быстро и чисто, как скальпель.

Отсеченная рука аптекаря падает на пол с глухим стуком. Он захлебывается бульканьем, уставившись на кровоточащий обрубок в немом шоке.

— Теперь не так забавно, верно? — спрашиваю мягко. — Когда тебя потрошат на запчасти?

Не спеша расчленяю его.

Крики аптекаря разносятся вокруг, но я не позволяю мужчине умереть. Он прочувствует всё — каждый надрез, отделяющий кожу от мышц, мышцы от костей. Вырезаю свою ярость на его теле и рисую знаки кровью. Превращая его убийство в искусство. Каждая рана рассказывает историю о том, как он умирал, почему заслужил это и что привело Волка Астерии в дрянную лавчонку в Вальчеке. Я ломаю его так жестоко, что к концу он рыдает по мамочке, как гребаный младенец.

Когда хныканье мужчины стихает до беззвучных конвульсий, я наконец приканчиваю его. Моя магия разжимается, и его голова скатывается с плеч.

Почти разочаровывает.

Взгляд устремляется к покупателю, всё еще удерживаемому магической силой. Его дыхание вырывается из груди с рваными рывками и паническими всхлипами.

— И вот, ты остался один, — говорю с усмешкой. — Хочешь рассказать о тех доках, что упомянул ранее?

С этим я не играю в потроха. Но добиваюсь, чтобы он запел, и мужчина лепечет про доки в Вальчеке, принимающие поставки, но не знает откуда, не знает поставщиков — только куда идти, когда нужна доза. Так что мучаю его еще немного, чтобы убедиться в честности. К тому времени как мое пламя начинает сжигать его легкие, он уже скулит, что больше ничего не знает, и это знак — наконец прикончить ублюдка. Он сгорает изнутри в огне моей карающей силы, кожа плавится, кости чернеют. Его крики еще долго звенят эхом после того, как легкие осыпаются пеплом.

Когда всё кончено, кровь капает с моих крыльев и собирается лужицей у ног. Что-то во мне успокаивается. Затихает. Хочу запечатлеть это в костях как топливо для будущих охот. Для всех смертей, что дарую клятвопреступникам, плототорговцам, каждому покупателю, выкладывающему аурелии за части богов, чтобы поглощать нас, словно скот.

Подбираю перья Бастьена и убираю их в доспех, чтобы сжечь позже. Здесь еще есть кое-что, что нужно сделать.

Закрываю глаза и собираю магию, позволяя ей расти, пока кожа не начинает нагреваться. А затем высвобождаю испепеляющей волной, что обрушивается на комнату.

Когда открываю глаза, в лавке не осталось ничего, кроме парящих пылинок пепла и потрескивания раскаленного камня. Выхожу в ожидающую ночь. Булыжники дымятся позади, лужи вскипают паром. Прохожие шарахаются с пути.

Хорошо. Пусть помнят, что случается с плототорговцами в этом городе.