Но она просто говорит, очень тихо:

— Я — его.

И это…

Блядь.

Думаю, мог бы жить, умереть и воскреснуть в промежутке между этими словами. Думаю, мог бы создавать религии из того, как ее губы лепят эти два слова.

Теодора лишь кивает.

— Ценю помощь, Волк, но это создает новый набор политических головных болей…

Шип агонии пронзает череп. Тихо стону сквозь зубы — не смогу сдерживать Алексиоса.

Выражение лица принцессы обостряется.

— Уходи, — говорит она. — Разберусь здесь. Если моя сестра получит от тебя хоть царапину, прорвусь в ваш мир и разорву тебя сама. Ясно?

Киваю.

— Я защищаю то, что мое. Даю слово.

Затем, поскольку, в конце концов, любезный гость, простираю свою силу через двор в поисках мертвых. Магия мерцает вниз по вытянутой руке, и каждое тело, усеивающее двор — кроме Идриса, — вспыхивает бело-золотым пламенем, испепеляясь до костей в считанные мгновения, пока не остается лишь пепел.

— Прощальный дар, — говорю Теодоре. — Чтобы свести беспорядок к минимуму. Оставил тебе этого мудака для костра.

Тяжелый взгляд, которым она меня одаривает, мог бы сдирать краску.

— Всё равно беспорядок. Который мне придется разгребать, пока ты улетишь в закат, — она зажимает переносицу. — Просто уходи, Волк. Сделай так, чтобы Бриони была в безопасности.

Эвандер закладывает вираж и начинает медленный, кружащий спуск примерно в часе лета от Хеллевига ...

Эвандер закладывает вираж и начинает медленный, кружащий спуск примерно в часе лета от Хеллевига. Земля стремительно надвигается, превращаясь в небольшую прогалину, укрытую в лесу. Он приземляется жестко, удар сотрясает до костей.

— В следующий раз можно чуть помягче? — бормочу, выпутываясь из его хватки. — Пока ты не вытряс из меня все кости прямо сквозь…

Слова умирают на губах, стоит обернуться. Его лицо исчерчено кровью, сочащейся из глаз, носа и ушей.

— Ты истекаешь кровью, — выдыхаю, потянувшись к нему.

Эвандер перехватывает мое запястье.

— Выглядит хуже, чем есть на самом деле.

Он лжет. Нужно серьезное повреждение, чтобы заставить Вечного истекать кровью вот так.

— Ты умираешь? Будь честен.

Из него вырывается безрадостный смешок.

— Нет. Получаю урок послушания.

Мои брови сходятся вместе.

— Алексиос не очень-то хорошо принимает твой бунт, да?

— О, он в восторге. Мои органы сейчас разжижаются в знак торжества, — с гримасой боли Эвандер опускается на ближайший камень, крылья оседают вокруг него. — Итак, — он похлопывает по своему бедру. — Ты ранена, и я бы хотел собрать мою любимую смертную обратно, пока еще в сознании.

Мою любимую смертную. Почти готова презрительно усмехнуться ему в лицо, вспоминая его слова, обращенные к брату.

Ну да. Уверена, была самой занимательной игрушкой, что попадалась ему за многие века. Определенно единственной, кто никогда не мирился с его дерьмом.

Окидываю его бесстрастным взглядом.

— Не хочу, чтобы ты исцелял меня. Только не в таком состоянии.

— У меня было несколько столетий, чтобы научиться отключать боль, когда Алексиос дергает поводок. Тащи сюда свою задницу.

Мои ногти впиваются в ладони. Почти физическая боль — потребность заползти к нему на колени и уткнуться лицом в теплый изгиб шеи. Вдыхать, пока он не станет единственным, что есть в моей голове.

Но он — всего лишь Бог, чинящий свою любимую игрушку для траха.

— Быстро и безлично, — выдавливаю я.

И в один миг тепло, прокравшееся в его черты, исчезает, сменяясь холодной, непроницаемой маской Волка.

— Хорошо.

Опускаюсь на его бедра и готовлюсь к натиску.

Его магия погружается, выискивая все ушибы с безошибочной точностью. Но она отрывистая, машинальная — безликое исцеление, лишенное нежности. Вошла, вышла — и готово.

Пространство между нашими телами становится океаном отчуждения. Простором, где хрупкие, невозможные вещи сворачиваются в себя и тихо увядают.

Но я всегда знала, чем закончится эта история: кровью и разрушением. Думала, что была осторожна. Укрепила осыпающиеся стены глупого, упрямого сердца. Заделала все трещины и заколотила прогнившие двери. Что не позволю Волку прорыть туннель сквозь броню и поселиться в руинах.

Я просчиталась. Позволила проскользнуть мимо защиты и зарыться туда, где хрупкие девушки хранят свои мечты и нежные надежды.

Потому что упала в омут чувств к прекрасному оружию, предназначенному вонзиться в мою спину.

Всё это было игрой, в которой она думала, что может победить.

Вздрагиваю от воспоминания о словах Эвандера. Потому что простила его у древа скорби, но боль всё еще жалит. Интересно, на что похоже безумие. Желать чего-то так отчаянно, даже понимая во всех подробностях, какую форму примет конец.

И всё равно желать, по глупости.

Когда сила Эвандера заканчивает сращивать меня и отступает, срываюсь с его колен.