— А это? — еще один брутальный удар. — Это за то, что оставил меня умирать там одну, как будто я была ничем.

Всегда знал, что если когда-нибудь возьму Избранную, она должна быть кем-то свирепым. Моя мать говорила, что никто другой мне не подошел бы. Эта женщина? Яростное, великолепное создание, забрызганное кровью и вершащее свою месть? Она для меня — всё. Будь она религией, я бы молился ей.

Бриони рывком задирает голову Идриса. Хочу сочинить музыку под звук его безвоздушного воя.

— Посмотри на меня, — ее голос — темный, скрежещущий шепот, когда она приставляет кинжал под его подбородок. — Хочу, чтобы мое лицо было последним, что увидишь перед тем, как Пустота заберет тебя. И я хочу, чтобы помнил: эта смерть лучше, чем та, которую ты дал мне.

Затем она вгоняет лезвие в его яремную вену.

Ладони Идриса слабо скребут по горлу. Звук того, как он давится клинком, заполняет внутренний двор. Бриони не сводит с него глаз, ни на миг не отводя взгляда, — просто смотрит, как он издает последний дребезжащий вздох.

Затем она поднимается на ноги, запрокинув голову, грудь вздымается. Портрет мщения. Выживания. И за всё время моего существования никогда не видел ничего настолько умопомрачительно прекрасного.

Протягиваю руку, сила всё еще потрескивает на моей коже.

— Привет, врагиня.

Ее хватка крепнет на рукояти кинжала, и, черти меня дери, если это не заставляет хотеть лечь у ее ног и умолять разрезать меня на куски. Скорми мне мое собственное сердце, Девалиант. Почему нет? Она и так им владеет.

— Ты рано, — низко произносит она.

— Амара пришла ко мне.

Ее глаза впиваются в мои, и на одно сокрушительное мгновение тону в обвинении, в обнаженном предательстве.

— Я бы справилась. Мы договорились на три дня…

— Я знаю. Знаю, просто… — сглатываю. — Позволь мне обнять тебя. Будь моей прямо сейчас.

Что-то в ней раскручивается от этих слов — едва уловимое освобождение от напряжения в плечах. Она роняет нож и позволяет притянуть ближе.

— Эвандер, — произносит она так тихо, что это едва больше, чем выдох напротив моей груди.

Люблю то, как мое имя звучит в ее устах. Она лепит его, как молитву. Хочу слышать, как она произносит его всеми возможными способами — выдохнутым в мою кожу, когда солнце встает поутру и когда стонет его в оргазме. Хочу слышать, как она произносит его каждый, черт возьми, день моей вечности, если пожелает взять мою избитую и сломанную душу и позволит привязать ее к своей.

Я хочу сохранить ее.

Мы остаемся так на мгновение — просто дыша. Существуя. Пальцы зарываются в волосах, пока втягиваю ее запах глубоко в легкие. Я бы держал ее вечно, если бы мог.

— Бри?

Бриони отстраняется от меня. Оборачиваюсь и вижу, как Теодора Девалиант, шатаясь, спускается по дворцовым ступеням и идет через резню. Она избита, лицо покрыто синяками, один глаз заплыл. К ее чести, выражение лица остается нейтральным, даже в окружении бойни. Похоже, старшая сестра Девалиант видела немало смертей и прежде.

— Тео, — произносит Бриони. — Стража?

— Те, что остались со мной, либо сбежали, либо мертвы, — она бросает на меня суровый взгляд. — Волк. Отдам тебе должное за безупречный выбор времени.

И больше ничего, мудак, — говорит этот взгляд.

Обычно не задерживаюсь после того, как доставляю письма Бриони ее сестре, но за последние пять недель начал ценить непоколебимую способность Теодоры Девалиант смотреть на меня так, будто собирается вручить приз за посредственность.

Бриони легонько бьет меня по руке.

— Иди исцели мою сестру.

— Я бы сказал тебе попросить вежливо, но вижу, что ты в настроении командира, — подхожу к Теодоре и поднимаю руку. — Позволишь?

Она коротко кивает.

Приложив ладонь к ее щеке, вытягиваю свою силу, чтобы залечить все порезы и царапины. Синяки на ребрах, ссадины на костяшках, заплывший глаз.

— Вижу, ты не утратил склонности к драматичным появлениям, — говорит она.

— Прошу прощения за беспорядок, но с твоим дядей произошел несчастный случай. Упал на клинок. Многократно. После того как угрожал тому, что принадлежит мне.

Теодора обводит взглядом двор.

— Улучшение для каменной кладки, я уверена.

Держу силу как можно более грубой для целителя, без тех тянущихся, возбуждающих язычков тепла, которыми дразню Бриони и заставляю ее гоняться за моими прикосновениями.

Когда Теодора полностью исцелена, возвращаюсь к своей Девалиант и притягиваю ее к себе.

— Спасибо, — говорит Теодора. Замечаю наклон ее головы, пока она буквально вбирает мою собственническую хватку на сестре. Ее внимание возвращается к Бриони. — Ну?

Моя Девалиант напрягается.

— Что — «ну»?

— Это правда? — мягко настаивает Теодора. Нежно. — То, что он сказал. Ты — его?

Я готовлюсь к ее ответу. Потому что налажал у древа скорби и сказал то, что не могу забрать обратно. Манипулировал ею, резал, ранил. И не заслуживаю ее.