— Дай своему крылу отдых и потом делай ноги, — говорю Амаре. — Мне нужно доставить Хеллевигу запоздалое напоминание о его месте, и Алексиос это почувствует. Держись подальше от радиуса взрыва, пока пыль не уляжется.

Амара изучает меня.

— Ты можешь… сделать что-нибудь Отмеченным, когда на тебе поводок Алексиоса?

Медленно ухмыляюсь.

— Я почти так же силен, как Алексиос, и у меня было очень, очень много времени, чтобы научиться сбрасывать ошейник. Он не может удерживать Покров и меня одновременно, — сила вспыхивает снова, позволяю мощи заполнить вены, пока не пылаю ей. — А Бриони Девалиант — моя.

Потому что вот в чем правда — секрет, от которого пытался убежать. Это бессмысленно, банально и безнадежно смертно.

Я люблю ее. Люблю, и это самая идиотская, самоубийственная вещь, которую когда-либо делал за всю тысячу лет существования.

И скорее позволю миру сгореть дотла, чем потеряю ее.

Рассекаю ночное небо по пути к дворцу Хеллевига. Скорость, холод, жгучая боль в плечах — всё это меркнет под безжалостным барабанным боем единственного императива.

Найти ее и уничтожить всех, кто к ней прикоснулся.

Тянусь к привязи, что приковывает меня к Алексиосу, — к удушающему ошейнику, затянутому вокруг моей силы, — и тяну. Ответом служит мгновенный холод, такой обжигающий, что опаляет кожу.

Какого хрена ты творишь? — его голос врезается в мою голову.

Не подчиняюсь.

Еще один укол агонии. Крылья сбиваются, едва не сбрасывая меня с неба. Выравниваюсь рывком, с проклятием.

Я не в настроении для твоих выходок, Волк.

Ухмыляюсь.

Однажды, если мир благословит тебя кем-то, кто завладеет твоим сердцем так же, как она завладела моим, ты поймешь. Поймешь, каково это — сровнять миры ради нее.

Затем обрываю связь и готовлюсь к ответному удару.

Это как глотать взрывающуюся звезду — как если бы Алексиос вырезал путь в моей грудной клетке и ломал кости одну за другой. Но я бы вырезал свое сердце и съел его сырым, если бы это значило добраться до Бриони. Я бы позволил божественному властелину вырвать крылья из спины, если бы таковы были условия.

Потому что такие чудовища, как я, — мы не просто любим. Мы одержимы. Зацикливаемся. Уничтожаем всё, что угрожает тому, что наше.

Хеллевиг раскидывается подо мной, красные шпили торчат над ландшафтом. Дворец появляется в поле зрения. Солнце только встает над строением, отбрасывая длинные тени на землю. Выглядит почти мирно.

Жаль, что мне придется убить всех.

Меняю угол наклона крыльев и пикирую, ветер визжит в ушах. Сапоги ударяются о двор так, что камень трескается. Стражники отшатываются, когда выпрямляюсь в полный рост.

— Тревога! — кричит кто-то. — Поднимайте, блядь, тревогу!

Идиоты хватаются за мечи, и я издаю смешок.

— Серьезно? — спрашиваю их, наклоняя голову.

У одного глаза расширяются. Стражники стекаются, с оружием наготове — двадцать, может, тридцать, — и окружают, думая, что численное превосходство спасет.

Я улыбаюсь.

— Ну ладно. Давайте, все разом.

Они бросаются в атаку все разом, и я спускаю зверя с цепи. Позволяю ему встряхнуться и размять когти.

И позволяю ему петь.

Кости хрустят и раскалываются во влажных, рвущихся звуках, приглушенных ревом в черепе. Кто-то кричит. Может, я. Может, это истерический гвалт дворцовых часовых, обделывающихся от страха.

Не знаю. Плевать.

Превращу дворец в руины и оставлю его памятником гневу, чтобы все поняли, какую форму принимает возмездие, когда кто-то трогает то, что принадлежит мне.

Сквозь безумие Алексиос прочесывает мой разум. Когти вонзаются в мозг, пока он пытается рывком вернуть обратно под контроль. Шатаюсь под натиском. Он у меня под кожей — тысяча крючьев, разрывающих разум.

Подчинись, — рычит он, — или истекай кровью.

В ответ посылаю ему мысленный образ себя, создающего копье света и пробивающего им грудь стражника. Оно вырывается с другой стороны в брызгах требухи.

Вариант три. Самосожжение.

Огненная магия вздымается в моих венах и нарастает волной пульсирующего жара. Стражники кричат, когда доспехи плавятся, сползая с их тел вместе с обугленной кожей и мышцами. Зловоние насыщает воздух.

Я мог бы сочинять арии под сладкозвучные тона людей, заживо варящихся в собственной коже. Это никогда не надоедает. Простые радости, понимаешь?

Алексиос врезается в баррикады моего разума.

Слушай меня очень внимательно. Если хоть кто-то из моих Отмеченных еще умрет, если ты хоть взглянешь неправильно на любой из моих оставшихся Якорей, расплавлю серое вещество в твоем черепе и заставлю тебя слизать его с пола.

Мир мерцает по краям, кровь стекает по губе. Инстинкт визжит подчиниться, упасть на колени, но ни одна сила в этом мире не может поставить меня на колени, кроме нее.

Хватаю ближайшего солдата.

— Где. Она.

Невнятный вой — его единственный ответ.