Нет смысла притворяться. Нет способа обойти или перекрутить правду во что-то более приемлемое. Так что не утруждаюсь.

— Да.

Что-то вспыхивает в чертах Бастьена — мимолетная трещина в бесстрастной маске. Это заметно в напряжении вокруг глаз, в почти неуловимом тике на челюсти.

Если бы у Бастьена были настоящие выражения лица, а не микросекундные вспышки в безупречной облицовке контроля, я бы назвал это ослепительной яростью.

— Ты смотрел мне в глаза, — говорит он с тем жутким спокойствием, что в тысячу раз хуже крика, — и клялся, что покончишь с ней. Снова солгал.

Вонзаю ногти в ладони, пока не начинает жечь, используя эту малую боль как точку фокуса — якорь. Потому что заслуживаю всего, что грядет. Мы оба это знаем. Я дал обещание своему брату и обоссал его в ту же секунду, как глупо влюбился в ту единственную женщину, которую мне никогда не следовало трогать.

— Я защищаю свое.

Мы хотим то, что хотим. Даже когда знаем, что это уничтожит нас.

— Твое, — произносит он. — Смертная, в чьих жилах течет кровь наших врагов. Вот на что ты готов променять свою честь?

— Не…

Но прежде чем успеваю выдавить хоть слово — прежде чем успеваю возвести ментальные щиты, — волна тьмы обрушивается на меня и хлещет сквозь разум. Отчаянно пытаюсь укрепить осыпающиеся бастионы, но я ослаблен и медлителен. Сила истощена после того дерьма, что вытворил в Хеллевиге.

— Ты помнишь, — шепчет он, — обеты, которые принес после того, как вытащил меня из Кровавого Двора?

Головокружение пробивает насквозь. Тошнотворный толчок под ложечкой. А затем мир опрокидывается вокруг, тени Бастьена вздымаются, заслоняя небо, пока он утягивает меня вниз.

Вниз, вниз, вниз — в самые саднящие глубины памяти.

Промозглый камень пола бойни Двора вспыхивает в голове мерцаниями и рывками. Зловоние пота и разлитых внутренностей. И там, прикованный в центре всего этого…

Мой брат.

Его крыльев нет. Вырезаны, как кусок мяса, — они украли те части его тела, которые никогда уже не заменить и не отрастить заново, даже силой Вечного.

А после, когда я наконец пробился к нему? Когда срезал с цепей и притащил сломленное тело обратно в Сциллари? Поклялся, что всё исправлю.

— Они держали меня и использовали, Эвандер, — говорит Бастьен всё тем же отстраненным тоном. — Насиловали. Уродовали, пока я не стал неузнаваем. И я ни разу не молил, даже когда они забирали мои крылья, — он выпрямляется и смахивает лист с пальто. — Есть совершенно особый звук, который рождается, когда клинок прорубается через конечность такого размера. Сухожилия лопаются и щелкают. Кости дробятся. И это чувствуется как самый страшный кошмар, какой можно вообразить. У тебя кружится голова. Ты отстраняешься. Будто выскользнул из собственной кожи и смотришь, как это происходит с кем-то другим. Знаешь, что несло меня сквозь это? Что заставляло продолжать бороться? — его глаза встречают мои. — Вера, что ты придешь. Что вырвешь меня из этого места и сдержишь свое обещание отомстить за нас. Или ты и это забыл?

Стискиваю зубы, пытаясь дотянуться до самообладания. Но всё, что вижу, — Бриони, яркая и пылающая в моем сознании. Сверкающий знак новой сияющей Метки, светящийся на ее запястье.

Ты сказал мне однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Я нашла бы тебя в каждой из них.

Выражение лица Бастьена мрачнеет.

— Да. Так я и думал.

А затем он набрасывается на меня.

Его кулак врезается в челюсть взрывом агонии. Чувствую, как крошится кость, ощущаю горячий, медный поток крови, заливающий рот. Он бьет снова — жестокий удар по ребрам, от которого отлетаю в сторону.

— Сопротивляйся, — рычит он.

Еще один безжалостный удар в солнечное сплетение.

Вбиваюсь в землю. Бок пронзает огненной болью.

— Прости. Мне так чертовски жаль.

Он нависает надо мной.

— Вставай. Вставай, чтобы я снова мог тебя уложить.

Медленно заставляю себя подняться на ноги — и наконец понимаю, что это. Что ему нужно.

Ему нужно ранить что-то. Нужно заставить истекать кровью, снова и снова, блядь, — так, как он сам истекал столетиями. Я — единственное, что может выдержать этот удар. Единственный, кто позволит ему разбить свои костяшки о меня и не ударить в ответ.

Так что когда Бастьен вколачивает меня в землю, я не сопротивляюсь. Он рвет меня в клочья. Раскалывает и утягивает под бурлящую поверхность своей ярости, и я позволяю ей заполнить легкие. Тону в холоде его муки.