Все до единой, зачахли меньше чем за день, некогда полные жизни лепестки теперь ломкие и черные.

В этом есть своя, жестокая поэзия. Бриони вдохнула жизнь в эти цветы, пестовала их, когда меня это не заботило. Подарила больше нежности за несколько дней, чем я сумел за столетия.

И теперь они исчезли — как и она.

— Блядь! — разворачиваюсь и вбиваю кулак в ближайшую стену.

Камень крошится. Пламя взрывается на крыльях, пока меряю шагами сад.

Сциллари всегда была стервой в своих посланиях, но раньше она действовала тоньше. Сотни лет позволяла мне вариться в собственном дерьме, прятаться в башне. Розы, что росли дикими и неукрощенными, были лишь маленькими напоминаниями.

Эй, мудак, помнишь, у тебя есть сила, которую ты растрачиваешь.

Такое я мог игнорировать.

Но сейчас? Она сделала это намеренно.

Сад не просто погиб. Его казнили. Личное «пошел ты» от самого мира — за то, что я позволил Бриони уйти и дал единственному человеку, заставившему меня почувствовать что-то настоящее за три столетия, ускользнуть сквозь пальцы.

Трахал ее так, будто мог вытравить из своего организма. Будто мог украсть достаточно, чтобы заполнить пустоту в груди, которую оставило горе. Хочу, чтобы она была выжжена на моих костях, вытатуирована под кожей. Хочу раскрасить ее горло пурпурным от укусов и оставить карту отпечатков пальцев, указывающих на все слабые места.

Здесь она вздрагивает. Здесь поет. Надави сюда, чтобы прокляла. Укуси сюда, чтобы услышать, как она молит.

Поставь на нее Метку. Сохрани. Испорти для любых прикосновений, кроме твоих.

Но если бы я это сделал, был бы еще бо́льшим эгоистичным куском дерьма, чем уже есть. То, что сделал с ней, нельзя назвать иначе как осквернением. Требовать частицы ее — всю целиком, — пока она не оказывается вытесанной до формы моего желания, — не было добротой. Это воровство.

Те истории не упоминают, насколько ты тащишься от того, что трахаешь мозги женщинам, которых поимел.

Да, она бросила один взгляд на зазубренное, уродливое сплетение моей одержимости и узнала в нем ту чудовищность, которой оно и является.

Отлично сработано, Девалиант. Высший балл за проницательность, сладкая.

Таков путь богов и чудовищ, не так ли? Мы не любим — мы пожираем. Завоевываем и копим, пока ничего не остается. Не можем сделать зубы нежнее или затупить когти.

Дай мне свою преданность. Подчинение. Каждый вздох и сломанный крик. Дай мне, дай, дай …

Я — существо бесконечной нужды, гнущееся и ломающееся на алтаре одной смертной женщины. И в этом вселенская шутка, не так ли? Когда что-то алчет так, как алчу я, ему почти нечего предложить взамен. Только берет, и берет, и берет, пока не расщепит тебя и не оставит выпотрошенным. Хочу умереть с зубами в ее горле и с когтями в груди, разрывающими меня, пока она не посмотрит и не увидит кого-то, кого стоит сохранить, а не прикончить.

Вот все эти жалкие пещеры, Девалиант. Вот все кричащие пустоты, которые не заполнит никакое количество прикосновений, поцелуев, траха.

Ты всё еще хочешь своего Волка?

Алексиос однажды сказал мне, что желание — самый эгоистичный из всех инстинктов. Что оно заставляет зараженного испепелять миры. Я тогда посмеялся над этим — слишком молодой и глупый, чтобы внять предупреждению. Такие чудовища, как я, не желают. Но теперь, когда Бриони ушла, всё мое уродливое желание выливается наружу, и я наконец понимаю.

Мог бы потеряться в этом. В созерцании разрушения… того месива, в которое она меня превратила. И, может быть, какая-то часть меня благодарна, что она ушла до того, как я смог заразить ее этой грубой пустотой, которая гложет, и гложет, и…

Внезапный всплеск силы вырывает из раздумий.

Амара врезается в садовую площадь во взрыве листьев, хватая ртом воздух. Искры силы вспыхивают и гаснут вокруг. Она на грани магического выгорания, — поврежденное крыло, должно быть, очень больно.

Оказываюсь рядом с ней в один миг, хватая ее за руку.

— Дыши, черт бы тебя побрал.

Помогаю ей сесть на садовую скамью. Глаза Амары смыкаются, когда она втягивает полные легкие воздуха.

— Что случилось?

— Пролетела сквозь Покров так быстро, как могла. Я пыталась… Идрис, он… — она кашляет. — Сестра Бриони была в беде, поэтому она пошла помочь, и он… он схватил ее. Они готовят дрова для костра.

Я замираю. Холодная решимость оседает в костях.

Знал, что Бриони планирует свести счеты с Идрисом. Следует верить, — она решит свои проблемы сама, свершит возмездие. Но дикой твари, носящей мою кожу, плевать на всякие «следует». Она хочет сровнять Хеллевиг с землей и закрасить весь проклятый мир красным, чтобы сохранить ей жизнь.

У Идриса Девалианта есть долги к уплате, и я намерен быть его самым преданным сборщиком.