— Ты спрашивал о них. Хочу, чтобы ты понял, что они значат, — она направляет мой палец к самой верхней отметине — зазубренной линии серебра. — Однажды говорила тебе, что после Пустоты всё кажется нереальным. Сплошной туман и помехи. Поэтому у меня есть ритуал.

Хмурюсь, не понимая. Ее улыбка ужасно нежна. Печальна так, что не могу этого вынести.

— Один, — тихо говорит она. — Дыши. Всегда первое, что делаю, когда просыпаюсь на том алтаре. Заставляю воздух входить и выходить из легких, пока не вспомню, как они работают.

Горло сжимается от спазма, когда приходит понимание. Когда куски встают на место, уродливые и ноющие.

— Два. Чувствуй, — еще один шрам, вторая ступень на лестнице. — Ощущение, текстура. Крошка камня, холод алтаря, — она смотрит на меня снизу вверх сквозь ресницы, и это как удар под дых. — Касание твоих ладоней к моей коже.

Она обводит третью отметину, и я не могу отвести взгляд. Не могу говорить.

— Три. Имя, — продолжает она. — Они могут отнять всё остальное, но этого не отнимут. Я Бриони. Принадлежу себе, сколько бы раз ни умирала.

Следующий шрам крупнее. Злее.

— Четыре. Настоящее. Когда и где, даже если не уверена, что хочу быть там. Храм, дворец, — ее дыхание запинается. — Эта комната. Твоя постель. С тобой так глубоко во мне, что не могу сказать, где заканчиваюсь я и начинаешься ты.

Хочу вырвать свою руку прочь. Хочу сплести наши пальцы и никогда не отпускать ее.

— Пять, — последний. — Явь. Этот миг, прямо здесь. Ты и я, и кровь в наших венах. Твое сердце напротив моего, — она немного смеется, но это звучит как всхлип. — Мы. Это. Самое настоящее, что я знаю, даже если…

Даже если это должно закончиться.

Зажмуриваюсь. Пытаюсь дышать вокруг камня в груди, пробивающего и несущего боль. Потому что это не должно ранить так сильно.

— Мне так жаль, что они сделали это с тобой, — ее голос низок. — И этого недостаточно. Знаю, недостаточно.

Есть лишь ритм нашего дыхания в тишине, расколотые куски. Она подносит мою ладонь к своей щеке. Ластится к контакту, и я чувствую влажное скольжение слез по коже. Нежный трепет ресниц.

— Итак, вот что произойдет, — продолжает она. — Ты позволишь мне уйти отсюда, потому что такова сделка, которую мы заключили. А затем будешь охотиться на меня в Вартене, и когда поймаешь … именно моя смерть сведет счеты. Одна незначительная смертная, чтобы уравнять весы. Это ведь справедливо, да? Давно просроченное подношение. Так что убей меня, как хочешь. Сделай то, что уменьшит твои страдания.

Есть слово для того, что я чувствую. Грызущая боль, зарывающаяся во все уязвимые места. Слово, которое не могу сказать, иначе никогда не отпущу ее.

Могу лишь смотреть, как она тянется вверх и проводит губами по моим. Прикосновение легче перышка, но такое сокрушительное — прощание и извинение. Петля обратной связи из голода, мечущаяся между нами.

Я чувствую вкус соли. Дыма. Горя. Бой общего сердцебиения — исступленного и сбивающегося. Это как лететь и падать. Как терять твердую почву. Она прижимается своим лбом к моему, наши носы соприкасаются — борясь за воздух, за равновесие.

— Ты сказал однажды, что жаждал бы меня в любой из жизней, через каждую вечность. И я хотела сказать тебе… Нашла бы тебя в каждой из них. В конце всего, когда звезды гасли бы одна за другой. В темноте и холоде, и в совершенной пустоте. Поэтому я буду ждать тебя, в какой-нибудь другой вечности. Где между нами нет клинка и крови. Когда мы сможем значить больше, чем ничто.

Затем она отворачивается, каждый инстинкт воет мне броситься и пригвоздить ее к месту. Но я этого не делаю. Блокирую мышцы и сжимаю челюсть, пока зубы не начинают болеть.

— Три дня, — говорю ей, и не остается никакой нежности. Никакой мягкости или сладости. — Дам тебе три дня, чтобы уладить долги. А затем приду за тобой.

Бриони задерживается на пороге.

— Я буду ждать.

Амара опускает нас в лесу у границ Хеллевига. Знакомые шпили и красные крыши дворца пронзают неб ...

Амара опускает нас в лесу у границ Хеллевига. Знакомые шпили и красные крыши дворца пронзают небо в отдалении, а обнесенный стеной лес, где я впервые встретила Эвандера, виден даже отсюда.

Память о его прикосновениях всё еще держится на коже — давление губ, медово-грубый скрежет голоса. Всё то, что мне недоступно. Всё то, что мне не дано сохранить.

Вся эта изысканная кожа, которую я обожаю покрывать метками? Она рождена из зверства.

Когда он поцеловал меня под древом скорби, почувствовала отголоски ран, которым не суждено зажить, — потерь, что гноятся и гниют. Всех темных мест внутри него, которые помогла создать моя семья.

Ты вообще можешь представить то насилие, которое потребовалось, чтобы сделать меня таким чудовищем?

Грудь сжимается при воспоминании. Он провел столетия с этой потерей, засевшей под ребрами как клинок. Столетия без возможности выпустить яд.

— Ты в порядке? — спрашивает Амара, прижимая крылья.

Сглатываю ком в горле.