Больше не могу выносить это. Задираю вуаль ровно настолько, чтобы обнажить горло, и вонзаюсь зубами туда, где бьется пульс, заставляя ее замолчать. Потому что мне плевать на книгу прямо сейчас. Плевать на рациональное мышление. Плевать на попытки оправдать абсолютную катастрофу этой вылазки. Только не когда каждый дюйм краски на ее коже кричит: повали ее, возьми ее, сделай своей. Убей всякого, кто увидит ее с этими символами, дерзко заявляющими, как она этого хочет.

Я велел ей перестать говорить.

На вкус она как звездный свет. Как небытие. Как всё, что я когда-либо хотел развратить. Рассудок крошится, и всё, о чем могу думать, — развести ее бедра, и лизать, пока она не выкрикнет мое имя небу…

Острые ногти проходятся по затылку, впиваясь в кожу, пока девушку пробирает крупная дрожь. Ее вдохи быстрые и неглубокие. В промежутках между ними контроль рассыпается всё больше.

— Волк, — задыхается она, пока выкусываю еще одну метку на ее коже. — Тебе нужно сосредоточиться.

— О, я сосредоточен, — где-то в моем голосе проскальзывает смех, но это зазубренная, безрадостная штука. — Я очень, очень, чертовски сосредоточен. Настолько, что больше ничего не вижу.

— Я не это имела в виду.

— Знаю, что ты имела в виду. Думаешь, и это, безусловно, твое худшее качество, — проталкиваю бедро меж ее ног, закусывая стон, когда она трется о меня. — А мне сейчас совсем не хочется думать. Не когда ты пахнешь так. Не когда чувствуешься так, — мои губы задевают ее ухо. — Символ на твоем бедре говорит, что ты хочешь, чтобы тебя взяли сзади. Тебе бы это понравилось?

Она задерживает дыхание.

Задираю вуаль поверх ее губ и впиваюсь своим ртом в ее, заглатывая удивленный вздох. Вкус уничтожает мысль, сужая всё до прижатия ее тела, до аддиктивного скольжения ее языка.

— Это просто гон? — шепчет она в мои губы. — Тебе было бы не всё равно, будь эти символы на Аркадии?

Аркадия? Рывком отстраняюсь.

— С какой стати мне сейчас думать об Аркадии?

— Потому что она была у тебя каждую Этерию. Так она сказала, верно?

Упираюсь ладонью в стену рядом с ее головой.

— Ты перестанешь задавать глупые вопросы, если я заставлю тебя кончить так сильно, что забудешь, как говорить? Это мне нужно сделать? Сказать тебе, что означает каждый символ на твоем теле и сколько есть способов, которыми они велят мне осквернить тебя?

В ответ ее пальцы вцепляются в мою рубашку, сладкий аромат возбуждения распускается в воздухе. Будь я проклят. Беру ее рот снова, грубее, кусая, пока она не издает беспомощное хныканье. Бедра трутся о мои, охотясь за наслаждением.

Пытаюсь выдрать себя прочь из дурмана с дрожащим вдохом.

Контроль. Контроль. Еще немного.

— Мы уходим. Сейчас, — голос низкий и грубый, пока поправляю ее вуаль. — Потому что если не взлетим в ближайшие минуты, сожру эту киску прилюдно, а мне нужно доставить тебя в безопасное место. Не отходи.

Она резко кивает. Умная девочка.

Девалиант жмется ближе, пока мы пробираемся сквозь толпу. Крепко сжимаю ладонь, в ужасе от мысли потерять ее в море тел. Далеко не один демис окидывает ее оценивающим взглядом, пока мы проходим, и я вдавливаю девушку в себя, чтобы замаскировать человеческий запах своим.

— Смотри перед собой, мудак, — рычу на скалящегося самца.

Его взгляд мечется между моей перепачканной кровью рукой и грозовым выражением лица, прежде чем тот бледнеет.

Всё более раздраженное шипение следует за нами через площадь, но никто здесь не глуп настолько, чтобы лезть в дела Волка из-за женщины рядом с ним или демиса, которого он только что испепелил. Особенно когда Волк явно во власти безумия Этерии.

— В следующий раз просто попроси меня расписать тебя, — бормочу Девалиант. — Тогда на тебе, по крайней мере, были бы мои знаки, а не шведский стол для ебли, который Амара размазала по тебе. Ты была бы покрыта символами «тронь ее — и умри» на всех языках.

— Но у тебя ведь никого нет, — произносит она, потому что живет лишь для того, чтобы раздражать меня на каждом шагу. — Разве не поэтому Этерия так действует на тебя? Так ты сказал вчера.

В моей жизни был покой до того, как она ввалилась в нее. Я спал. Функционировал. У меня было ровно столько рассудка, чтобы пережить день, не убивая всякого, кто косо на меня взглянет. А теперь — посмотрите. Едва соображающая развалина с вечным стояком и жаждой той единственной киски в двух мирах, которую мне не следует хотеть.

Посылаю ей яростный взгляд.

— Если ты не перестанешь шевелить этим дерзким ртом, заткну его своим членом.

Амара находит нас на краю площади, пристраиваясь рядом, пока волоку Девалиант к пустынному переулку. И лишь столетия железной дисциплины удерживают меня от того, чтобы не вытрясти из нее всю душу.

— Ты, — рявкаю, тыча пальцем в Амару. — Когда мои высшие мозговые функции выползут из вызванного гоном адского ландшафта, в который они убрались к черту, у нас будет разговор.

— Слушай, — начинает она, поднимая руки. — Она сказала, что хочет помочь, насчет Росин…