— А ты не боишься, что... — начинает Жанна, но, похоже, не может придумать, чего бы ей стоило бояться.

— Это не сказочная еда, — говорит Аманда. — Съев ее, мы не застрянем здесь.

— Откуда ты знаешь?

— Мой отец часто путешествовал между измерениями. Несколько раз брал меня с собой. Это примерно то же самое. Кстати...

Она вытягивается, но не может разглядеть что-то поверх голов. Она не очень высокая.

— Можешь присмотреть за Жанной, — говорю я Габриэле, — пока мы с Амандой попробуем найти ее отца?

— Я присмотрю за ней. Идите.

Мы с Амандой столько раз бывали в современной версии этого ресторана, чтобы убедиться, что мы все еще можем почувствовать присутствие души ее отца, что точно знаем, куда идти.

— Кажется, у вас с ней все налаживается, — говорит Аманда.

— Может быть.

— Только не говори мне, что ты из тех, кто все обдумывает и накручивает себя до такой степени, что ничего не видит перед глазами.

— А я так делаю?

— Все так делают. Она выглядит счастливой, а это редкость, поверь мне. Просто расслабься.

— Что именно она тебе сказала?

Она смеется.

— У нас есть дела поважнее, чем сплетничать о тебе.

Столик должен быть вон там, но по какой-то причине его постоянно что-то загораживает, и каждый раз, когда мы направляемся в ту сторону, нам что-то мешает. Официант, женщина с кричащим ребенком в коляске. Мы постоянно сворачиваем не туда.

— Это не должно быть так сложно, — говорит Аманда. — Меня это начинает раздражать.

— Кто-то не хочет, чтобы мы туда шли.

— Ну и черт с ними, — говорит она. Она поднимает ногу и с силой ударяет ею об пол, как ребенок, закатывающий истерику. И это действительно истерика.

В реальности открывается туннель, мир искажается по краям. Никто этого не замечает, кроме нас. Мы проходим около трех метров и оказываемся у столика.

— Мы на месте, все в порядке, — говорит Аманда, выходя из туннеля.

— Да? — говорю я, выходя вслед за ней. — Зачем... О. Черт, я совсем забыл об этом.

За столиком перед нами сидят трое, конечно же, с сигаретами. Они, воплощение моды 1940-х годов. Отец Аманды, Аттила, в сером двубортном костюме, почему-то выглядит так, будто ему за семьдесят. Этому чуваку уже больше ста лет, и он чертовски влиятелен. Думаю, он может выглядеть настолько старым, насколько захочет.

Рядом с ним его сестра Хельга, которая выглядит гораздо моложе, чем в тот раз, когда я видел ее в поместье Аманды. Черт возьми. Она просто сногсшибательна. Психопатка, но сногсшибательная. Я вижу сходство между ней и Амандой.

Третий мужчина потягивает виски. Темно-серый костюм, синий галстук, волосы зачесаны назад и разделены пробором, тонкие, как у кинозвезды, усы. Он тушит сигарету в пепельнице и делает большой глоток.

Он поднимает глаза и замирает. Мы смотрим друг на друга, не зная, что делать. Хельга оборачивается и видит нас.

— Роберт, — говорит она. — Почему этот мужчина так похож на тебя?

Глава 26

Аттила оборачивается с таким видом, будто его только что вывели из оцепенения.

— Аманда? Что ты здесь делаешь? Как ты здесь оказалась?

Аманда подбегает к отцу и обнимает его.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

— А Эрик?

— Да. И Габриэла тоже.

— Это Эрик? — спрашивает Роберт. — Ты вроде говорила, что он похож на меня.

— Конечно, ты не заметил сходства, — говорит Хельга. — Ты слишком самовлюбленный.

— И зачем я только с тобой связался? — спрашивает Роберт.

— Что ж, теперь у тебя этой проблемы не будет, верно? — Она смотрит на меня. — Кем бы ты ни был, черт возьми, ты не можешь быть хуже его.

— Лет через семьдесят ты так не скажешь, — говорю я. — Но, по крайней мере, у меня нет этих дурацких усов, как у Эррола Флинна.

— Если ты Эрик, — говорит Роберт Картер, — то ты носишь мою кожу, так что я был бы тебе за это немного благодарен.

— Так и есть, — говорю я. — Значит, ты мертв, и никому больше не придется терпеть твою чушь. У меня есть кое-что получше, чем твоя плоть, старик. Я видел, что ты творил.

Не знаю, почему я так враждебно настроен по отношению к нему. Я не помню всего, что он натворил, но неужели то, что я видел, намного хуже того, что сделал я сам? Роберт не умеет держать себя в руках, но, насколько я могу судить, он не виновен в тысячах смертей.

И тут я все понимаю. Я злюсь на него, потому что он злится на себя. Он знает, что натворил. Он знает, кому причинил боль. И сам не до конца понимает, зачем это сделал.

— Аттила, что, черт возьми, происходит? — спрашивает Хельга.

— Минуту, — говорит Аттила. Он прижимает ладонь к столу, вспыхивает магическая вспышка, и Хельга замирает. — Так-то лучше. А то я тут торчу и слушаю, как она без умолку твердит о том, насколько несправедлив мир.

— И этот невыносимый мелкий засранец, мой внук? — спрашивает Роберт.