— Ты отпустил ее. Ты дал ей возможность уйти, и ты ее отпустил.

— Да, — говорю я. — Я...

— Спасибо.

— Ну, не за что?

— Она могла покалечить гораздо больше людей. Не пойми меня неправильно, я бы предпочла, чтобы эта стерва сдохла, но спасибо тебе за то, что…

— Не усугубил ситуацию?

— За то, что проявил заботу и не усугубил ситуацию.

— Я не совсем понимаю, как это воспринимать, — говорю я. — Ты как будто удивлена.

— Нет, я… это вырвалось случайно. Все эти люди для меня важнее всего. Не для тебя, — говорит она. — Я бы не стала винить тебя, если бы ты поступил иначе. Я не совсем понимаю, что пытаюсь сказать. Просто спасибо.

— Я думал, ты разозлишься, — говорю я.

— Не так давно я бы разозлилась. Но тогда и ты бы ее не отпустил.

— Похоже, мы оба взрослеем.

— Мы и так долго тянули, — говорит она. — Пойдем, нужно тебя отмыть и сжечь эту одежду.

Глава 18

— С другой стороны, из-за всей этой херни, которая сейчас творится, то, что кто-то обстреливает приют для бездомных из ракетницы, едва ли попадает в новости, — говорит Летиция.

— Насколько здесь все плохо? — Спрашивает Жанна. На ней нет формы, она одета в джинсы и белую рубашку на пуговицах с закатанными рукавами. Ее значок висит на шнурке на шее, а оружие находится в кобуре на бедре.

— Двадцать два человека погибли, — говорит Габриэла. — Все люди. Тридцать пять раненых. Восемнадцать из них были людьми, остальные упыри, асванг, кицунэ, йотнар и некоторые другие.

— Вампиров нет? — Спрашивает Летиция. Я вижу, как Жанна бледнеет. Думаю, ей все еще не нравится эта идея. Подожди, пока она не столкнется с упырем. Придется познакомить ее с Кайлом. Он, наверное, самый безопасный на вид человек во всем городе.

— Нет, — говорит Габриэла. — У нас было всего несколько человек внутри и только один в кафетерии, когда все пошло прахом.

— Одна из них помогала наводить порядок, — говорю я. — Ты знаешь вампиршу по имени Розали?

Лицо Летиции становится кислым.

— Да, я знаю Розали. Пару раз мне приходилось сажать ее за решетку. Думаю, она достаточно хороша для вампира. Все еще заноза в заднице.

С момента нападения прошло около четырех часов. Летиция позаботилась о том, чтобы место было оцеплено без каких-либо неудобных вопросов со стороны обычных людей. Сейчас там задают множество других неудобных вопросов. Нам дали немного места, чтобы собрать данные о погибших, а выживших перевезли туда, где они смогут получить медицинскую помощь.

Мы все измучены. Никто из нас не переставал двигаться весь день. После перестрелки, автокатастрофы и двух толп зомби я чувствую, что вот-вот упаду. Пока это не вариант.

 — Как вы там, офицер Бенсон?

— Детектив, — говорит Летиция, прежде чем Жанна успевает ответить. — Временное звание.

— Мне еще нужно пройти тест, — говорит она.

— Не переживай по этому поводу, — говорит Летиция.

— Я... ладно.

 Боже правый. Женщина и так на взводе, а Летиция еще и вываливает на нее все это. Мне кажется, она даже не задумывается о том, что это может быть чересчур.

— Как твой папа?

— Хорошо, — отвечает она, и ее настроение тут же меняется. Несмотря на обстоятельства, это тема, с которой она может справиться. Она основана на реальности, которую она понимает. — Операция прошла без осложнений. Сейчас он в реанимации. Говорят, он придет в себя не раньше завтрашнего утра.

— Хоть что-то хорошее из всего этого вышло, — говорю я. — Еще какие-нибудь махинации с путешествиями во времени?

— Достаточно того, что это уже полноценный кризис, — отвечает Летиция. — Каждый час мне звонят о том, что меняется какое-нибудь здание, что повсюду появляются трупы. Чертов губернатор вызвал Национальную гвардию.

— А я-то думал, что хуже пожаров ничего быть не может, — говорю я.

— Так и есть. Заметили общий знаменатель?

— Даже не начинай. Откуда они взялись?

— Что?

— Здания, люди, что угодно. Какой период времени? Двадцатые? Тридцатые? Шестидесятые?

— Откуда мне, черт возьми, знать? Я не в курсе моды на бумажные воротнички.

— Покажи мне что-нибудь интересное.

— На вывеске Голливуда написано "Голливуд сейчас", — говорит Жанна. — И он освещен лампочками. Значит, ему где-то между двадцатью и тридцатью годами.

— Ты уверена? — Спрашивает Летиция.

— Да, — отвечаю я. — Вывеску повесили в двадцать третьем, а свет отключили в... я хочу сказать, в тридцать втором? В тридцать третьем?

— Значит, это было где-то в тысяча девятьсот двадцать четвертом, — говорит Габриэла.

— И вообще, зачем это было нужно? — Летиция говорит.

— Это была реклама нового подразделения, — говорит Жанна. — Главным аргументом в пользу рекламы было то, что она была расистской до мозга костей. Только для белых.

— Конечно, так оно и было.

— Что еще? — Говорит Габриэла.