— И вам добрый день. Могу я спросить, почему вы называете меня лжецом?

— «Если мы будем работать вместе, шансы обезвредить преступника возрастут», — передразнил его Цербах.

Макс начал догадываться, что вызвало его ярость.

— Когда в рамках нашего сотрудничества вы собирались рассказать мне об анонимной записке, которую уже получили к тому моменту, когда устроили здесь своё представление, господин Бишофф?

— Сейчас. Именно поэтому я пришёл.

— Разумеется, поэтому. А зачем же ещё? Но почему вы раньше скрыли её от меня?

Макс виновато кивнул.

— Вы правы. Я хотел сначала поговорить с Ахимом Брандштеттом и только потом рассказать вам о записке.

— Почему только потом? Я руковожу расследованием и должен узнавать о подобных вещах первым.

— Хорошо, теперь мы начинаем ходить по кругу, — сказал Макс. — Я получил сообщение и хотел, прежде чем рассказывать о нём, собрать хоть какую-то дополнительную информацию. Поэтому решил сначала поговорить с господином Брандштеттом. Я это сделал и теперь пришёл вас проинформировать.

Цербах опустил голову и прижал большой и указательный пальцы к вискам, затем снова посмотрел на Макса.

— Ладно. Информируйте.

Пока Макс рассказывал главному комиссару о разговоре с Ахимом Брандштеттом, тот несколько раз кивнул, словно слышал именно то, чего ожидал.

— Это подтверждает то, что двадцать лет назад я уловил между строк во время допросов, но никто не хотел подтвердить. Вскоре после того, как я начал целенаправленно расспрашивать о нарушениях при производстве вина и несколько раз намекнул, что исчезновение Петера Каутенбергера может быть с ними связано, в Кобленц поступило анонимное сообщение, а меня отстранили от дела.

— Вы думаете… — начал Вагнер, но Цербах его перебил:

— Да. Я думаю, Каутенбергер что-то узнал и, возможно, попытался кого-нибудь этим шантажировать. Поэтому от него избавились. И я также считаю, что убийство Джессики Майнингер связано с той же историей. Напоминаю: ей вырезали язык, а рот набили засохшим виноградом.

— Такая возможность, разумеется, существует, — согласился Макс. — И это снова возвращает нас к дневнику.

— Именно. Что-то в нём должно было заставить убийцу…

— Простите, — перебила начальника старший комиссар Венцель. — Там стоит женщина, утверждающая, что видела Петера Каутенбергера.

— Каутенбергера? Опять? Этот Брандштетт тоже нёс какую-то чушь. Что за бред?

— Наверное, это мать Петера, — объяснил Макс. — Она уже приходила ко мне и утверждала, что ночью видела сына перед своим окном.

— Она приходила к вам? Когда? И когда вы собирались рассказать мне об этом?

— Когда вы сообщили бы, что господин Брандштетт тоже считает, будто видел Каутенбергера, — ответил Макс. — Давайте уже прекратим взаимные упрёки и сосредоточимся на деле.

— Эм… Не хотелось бы прерывать вашу беседу, — вмешалась Венцель, — но это не мать Петера Каутенбергера.

— Приведите её, — приказал Цербах.

Венцель вышла и вскоре вернулась с худощавой темноволосой женщиной лет пятидесяти.

— Вы кто? — спросил Цербах своим неповторимым раздражённым тоном и оглядел её с ног до головы, словно пытался определить вес.

— Меня зовут Герда Бурхерт, — ответила женщина. — Мне кажется странным тон, которым вы со мной разговариваете. Я хотела вам помочь, но могу и уйти.

— Нет, — вмешался Макс. — Простите. Расскажите, пожалуйста, что вы видели.

Мрачно взглянув на Цербаха, Герда Бурхерт повернулась к Максу, но посмотрела мимо него на Вагнера.

— Вы тоже полицейский? — спросила она, явно озадаченная его внешностью.

— О нет, — заверил её Вагнер, качая головой. — Я учёный и лишь оказываю содействие.

Похоже, этот ответ её удовлетворил. Она посмотрела на Макса.

— Около получаса назад я видела Петера Каутенбергера. Он вернулся. Спустя больше двадцати лет.

— Где, по-вашему, вы его видели?

— На выезде из посёлка, по дороге к смотровой площадке. И мне не кажется — я уверена, что это был он. Постаревший, но всё равно он.

— Вы с ним разговаривали? — гораздо дружелюбнее спросил Цербах.

— Нет. Я окликнула его по имени, а он быстро ушёл.

— Хорошо, благодарю вас.

Цербах кивнул Венцель, давая понять, чтобы она проводила женщину.

Когда обе вышли, Макс сказал:

— Уже три человека независимо друг от друга считают, что видели Петера Каутенбергера в Клоттене. Я не представляю, как это объяснить, но мы должны допустить, что он действительно вернулся.